Сара Аллен - Садовые чары

Клер обернулась к Сидни, которая притворилась смущенной, но на деле ничуть не раскаивалась.

— Вино из жимолости помогает видеть в темноте, — сухо сказала Клер. — Хотите — пейте, хотите нет. Можете расшибить лоб о дерево, когда стемнеет. Или споткнуться о какой-нибудь камень. Мне все равно.

Тайлер взял бумажный стаканчик и улыбнулся ей.

— Значит, я смогу видеть в темноте вас.

— Я пока что не делаю разных видов вина для разных препятствий.

Тайлер выпил вино, не сводя с нее глаз. Сидни молча улыбалась. Все происходящее напоминало ей танец, в котором лишь один из танцоров знал движения.

Когда Тайлер отошел, Клер накинулась на сестру.

— Ты ему рассказала?!

— Почему это так тебя удивляет? Могла бы и догадаться. Я — личность предсказуемая.

— А вот и нет.

— А вот и да.

— Ой, шла бы ты лучше с кем-нибудь пообщалась, вместо того чтобы строить из себя всемогущую Уэверли, — буркнула Клер, тряхнув головой.

Но губы ее против воли дрогнули в предчувствии улыбки; между сестрами зарождалось что-то новое, какая-то неизведанная близость.

И это было здорово.

Генри Хопкинс до сих пор помнил тот день, когда завязалась их дружба с Сидни Уэверли. Сидни одиноко сидела под «паутинкой» для лазания на переменке. Он никогда не понимал, отчего другие ребята не хотят с ней играть, но сам следовал их примеру, ведь так делали все. Но в тот день у нее был такой печальный вид, что он подошел к ней и начал забираться по перекладинам у нее над головой. Вообще-то он не собирался с ней заговаривать, просто подумал, может, ей будет не так грустно, если кто-нибудь будет рядом. Она какое-то время смотрела на него, а потом вдруг спросила:

— Генри, ты помнишь свою маму?

Он тогда рассмеялся.

— Конечно помню. Я видел ее только сегодня утром. А ты свою разве не помнишь?

— Она уехала в прошлом году. Я начинаю забывать ее. Когда я вырасту, то никогда не брошу своих детей. Я буду видеть их каждый день и не позволю, чтобы они забыли меня.

Генри стало ужасно стыдно, так стыдно, что он даже упал с перекладины. И с того дня начал ходить за Сидни хвостом. Четыре года они вместе играли и вместе ели свои завтраки, сверяли ответы в домашних заданиях и вдвоем делали школьные проекты.

У него не было никаких причин ожидать, что, когда они перейдут из начальной школы в среднюю, что-то изменится. А потом в первый день после каникул он вошел в класс и увидел ее. Она расцвела и стала выглядеть так, что его бедная, обуреваемая гормональными бурями голова пошла кругом. Сидни стала как осень, когда листва меняет цвет, а плоды наливаются соком. Она улыбнулась ему, и он немедленно развернулся и выбежал из класса. Остаток дня он провел в туалете. Каждый раз, когда она пыталась заговорить с ним, ему начинало казаться, что он упадет в обморок, и он убегал. Очень скоро она бросила эти попытки.

Оно оказалось таким неожиданным, это влечение, и он чувствовал себя глубоко несчастным. Ему хотелось, чтобы все стало как раньше. С Сидни ему было интересно и весело; она могла рассказать о человеке все только по тому, какую прическу он носил, и это изумляло его. Он рассказал обо всем деду — о том, что была девчонка, которую он считал просто другом, но внезапно все изменилось, и он не знал, что с этим делать. Дед сказал, что все произошло в точности так, как должно было произойти, и без толку пытаться предсказать, что будет дальше. Людям нравится думать по-другому, сказал он, но то, что ты думаешь, никак не влияет на то, что происходит на самом деле. Сколько ни думай, как раньше уже не будет. Нельзя заставить себя разлюбить кого-то.

Он был уверен: Сидни решила, что он тоже бросил ее, как ее мать, или что он не хочет дружить с ней, как другие ребята. Он чувствовал себя последней свиньей. В конце концов в нее втюрился Хантер-Джон Мэттисон и сделал то, чего не смог сделать Генри, — сказал ей об этом. Генри оставалось только смотреть, как друзья Хантера-Джона становятся ее друзьями и она начинает вести себя в точности как они — насмехаться над людьми в коридорах, и над Генри тоже.

Это было так давно. Он слышал, что она вернулась в город, но как-то не задумывался об этом. Как и в прошлый раз, у него не было никаких причин ожидать, что ее возвращение что-то изменит.

А потом он увидел ее, и все началось заново — это непонятное томление, это желание снова увидеть ее, как в первый раз. У Хопкинсов в роду все мужчины женились на женщинах постарше, и ему не давал покоя вопрос: если он увидит ее изменившейся, повзрослевшей, испытает ли он опять это чувство? Как тогда, когда она изменилась за то лето перед шестым классом. Теперь, десять лет спустя, она казалась более умудренной, более опытной.