Хосе Сомоза - Дама номер 13

Рульфо решил взглянуть на книги. Большей частью это были творения великих поэтов, как и в доме Лидии Гаретти. И некоторое количество литературоведческих работ. И ничего странного, ничего такого, от чего хотя бы отдаленно попахивало колдовством. «Но все дело ведь в том, что колдовство – это оно и есть», – вдруг подумал он, прочитав имена Гёте, Гёльдерлина, Валери [35] Валери Поль (1871–1945) – французский поэт, эссеист, философ. , Малларме [36] Малларме Стефан (1842–1898) – французский поэт, один из вождей символизма. , Альберти [37] Альберти Рафаэль (1902–1999) – испанский поэт и драматург. , Проперция [38] Проперций Секст (ок. 50 до н. э. – ок. 15 до н. э.) – древнеримский элегический поэт. , Мачадо… [39] Мачадо Антонио (1875–1939) – испанский поэт «поколения 1898 г.». Он наткнулся на томик с «Одиночествами» и словно бы ощутил удар кулаком в лицо. Стал искать дальше. Но ни одного экземпляра «Поэтов и их дам» так и не нашел.

Оставив Сесара возиться с компьютером, он обследовал остальные помещения второго этажа – спальню, ванную, гостевую комнату… Одежды и других личных вещей почти не было, словно Раушен принял решение переехать в этот дом почти исключительно со своими книгами и тем, что было на нем. Потом он вернулся к лестнице и спустился на первый этаж. Целью его был полный осмотр дома.

Он прошел через пустынную столовую и оказался в коридоре, куда выходила дверь комнаты Раушена. Но, не дойдя до нее, застыл на месте, ошеломленный.

Лампа на тумбочке горела. Но ведь, ему казалось, он помнит, как Сесар выключил ее, прежде чем выйти из комнаты. Он был практически уверен .

Нет. Он ошибается. Подумал еще и припомнил, что они забыли погасить свет. Свет горит только потому, что они сами забыли его выключить. Все дело в том, что зрелище этого истерзанного тела вывело его из равновесия. Раньше ему никогда не приходилось видеть трупы, тем более – в таком состоянии. Он заставил себя успокоиться. «Это всего лишь мертвый человек. Кроме того, ты не собираешься туда входить – ты идешь обследовать оставшиеся комнаты». Глубоко вздохнув, Рульфо двинулся дальше, прошел мимо этой комнаты и бросил туда беглый взгляд.

Герберт Раушен сидел на кровати, ноги его свешивались сбоку.

Рульфо подавил рвущийся наружу крик и стал пятиться назад, пока его не остановила противоположная стена коридора. Ужас превратил его в каменную статую напротив входа в комнату – он не был способен ни на что другое, кроме как смотреть.

Самым ужасным было то, что для него было очевидным, что Раушен мертв: ножницы, ланцеты и гвозди продолжали торчать из его ног и гениталий, рот его все так же был раскрыт и пуст, глаза оставались закрыты. На иссохшей шее Рольфо даже мог рассмотреть утолщение – наполовину проглоченный язык. Из жутких ран не сочилась кровь. Раушен был мертв.

Однако он вытянул тощую, словно проволока, руку, оперся ею о тумбочку и встал на ноги.

На секунду показалось, что он похож на малого ребенка, который еще не уверенно владеет конечностями. Он сделал шаг, потом другой, по прямой линии, направляясь к выходу, как будто двигался под воздействием некой могущественной силы, тащившей его вперед. Глаза его все еще были закрыты, голова подпрыгивала на одном плече, словно у сломанной куклы. Вонзенные в ноги инструменты странно позвякивали, словно браслеты.

Рульфо, неподвижно стоявший на пороге, как дверь из живой плоти, почувствовал, что не в силах уйти с дороги, когда тело старика оказалось рядом с ним. И тогда Раушен открыл глаза

дверь

и взглянул на него.

– Дай ему пройти! – пробулькал откуда-то из бесконечного далека чей-то голос. Это был Сесар. Он как раз спустился сверху и в ужасе наблюдал за этой сценой. – Не прикасайся к нему! Пропусти его!..

Рульфо отступил в сторону – как автомат, почти не собираясь этого делать, сознавая, что уже приговорен, и приговорен навсегда. Потому что взгляд, который был единственно живым на этом лице, заключал в себе – и он понял это в тот самый момент – один из тех отрицаемых всякой логикой и языком (он жив) секретов, которые напрасно остаются в памяти на всю жизнь (он жив, он живой, бог ты мой) и никогда и никому не открываются, никогда не выражаются в словах и даже никогда по собственной воле не припоминаются.

Он уже был приговорен и знал это: он уже владел секретом.

Тело Раушена прошествовало мимо него так же медленно, как рождается на свет ребенок, повернуло в коридор и продолжило свой ужасный путь.