Джонатан Летем - Бастион одиночества

— Это настоящий я, — сказал мальчик.

Девочка ничего не ответила, даже не шелохнулась.

— Аэромен.

— Что это значит?

— Летающий человек. Дилан Эбдус — мой псевдоним.

Девочка сдвинула брови.

— Мне не нравится.

— Что именно?

— Выглядит странно.

— Костюм еще недоделан. Это только верхняя часть. Скоро будет и нижняя.

— Откуда ты все это взял?

— Сшил. — Он не упомянул ни о кольце, ни об Аароне К. Дойли.

Девочка легонько ткнула ногой бутылку ярко сияющего на солнце «Маунтин дью», на голую ступню упала зеленая тень.

— Ты не похож на себя.

— Но это я, — твердо повторил он. Ему страстно хотелось, чтобы она рассказала о костюме своему братцу и чтобы тот перестал наконец выдумывать разные гадости о Бруклине.

Девочка села, спрятав ступни в траве. Мальчик продолжал стоять, отчаянно выискивая в подруге хоть намек на то, что она сознает всю важность его откровения.

— Дилан.

— Что?

— Если бы ты остался здесь, тебе не пришлось бы переходить в частную школу.

Мальчик оцепенел. Ее слова казались настолько неважными и пустыми, что он не сразу нашелся с ответом.

— Я не останусь здесь, — сказал он наконец, наверное, с жестокостью в голосе.

Хэзер вскочила, как будто получив пощечину — с пунцовым возмущенным лицом.

— Сними это, — велела она. — Мне не нравится.

— Нет.

Хэзер развернулась и зашагала прочь по тропинке, оставив у пристани бутылки «Маунтин дью».

— А как же секрет? — крикнул Дилан. Внезапно налетел ветер, и накидка забилась, как флаг на стадионе.

— Мне все равно, — ответила Хэзер, не поворачивая головы.

— Я не показал тебе то, что хотел! — проорал Дилан, но Хэзер уже исчезла из виду.

Постояв несколько мгновений, Дилан шагнул к краю пристани, присел и развел в стороны руки, готовясь к тому, о чем думал несколько недель. Хэзер вполне могла наблюдать за ним с края поля. Только теперь это уже не имело значения. Ему и не хотелось прославиться здесь, в Вермонте, в этой глухомани, пригодной лишь для отдыха от города, восстановления сил перед возвращением в реальный мир. А в случае Дилана — для подготовки к собственному тринадцатилетию, к общению с городскими девочками, к борьбе с таким злом, о котором в Вермонте и представления не имели.

Дилан прыгнул. Как стрекоза, он летел над водой на расстоянии нескольких дюймов, и гладь озера нещадно слепила ему глаза. Следовало дотянуть до другого берега, чтобы спастись от этого режущего сияния.

Он покружил над высокой травой, спугнув стаю задремавших на краю озера водомерок, и еще дважды пролетел над водой. А приземляясь на пристани, посадил занозу в пятку. Края накидки были мокрые — настолько близко к воде он летел. Значит, нужно не летать без кед и обшить водонепроницаемой тканью края накидки.

Век живи, век учись.

Церковь была устроена в гараже на Декалб-авеню, его окружал низкий белый частокол. Гараж теснился между сварочной мастерской и магазином скобяных изделий. По субботам мастерская работала как в будние дни, там не обращали никакого внимания на проводимые по соседству службы. Ворота то и дело раздвигались, сварщики орудовали ацетиленовыми горелками, на бетонный пол летели снопы искр. Была в этом районе и автомастерская с приклеенным к окну календарем на 1967 год, и музыкальный магазин, витрину которого украшали пустые конверты из-под пластинок — очевидно, чтобы утаить от посторонних тот факт, что продавались здесь вовсе не пластинки. А еще располагалась тут забегаловка, декорированная плакатами тридцатых годов с рекламой кока-колы, на которых пестрели чьи-то давно забытые имена.

Церковь была сооружена из покрытых известью бетонных блоков и украшена дощечкой с надписью: «ХРАМ БОЖИЙ. МЫ ВСЕМ ОТКРЫТЫ» и золотой звездой Давида, но, несмотря на это, оставалась обычным гаражом с обшитыми фанерой дверьми. Внутри можно было увидеть спины и затылки людей, сидящих на пяти рядах складных стульев, и женщину с микрофоном у дальней стены. Августовское солнце безжалостно палило, все, кто собрался в церкви, изнывали от жары. Мужчины ослабили галстучные узлы, широко расставили ноги и закатали рукава. На цветастом платье женщины под мышками и на животе темнели пятна пота. Прохаживаясь туда-сюда вдоль стены, она ловко перекидывала шнур микрофона, чтобы не запутаться в нем ногами, обутыми в туфли на высоких каблуках, такие же цветастые, как и платье.

Двое мужчин, отец и сын, тоже изнуренные полуденной жарой, в костюмах и галстуках, вошли в церковь и заняли места в заднем ряду.