Роберт Джирарди - Неправильный Дойл

Он вылез из машины и прошел по опрятной лужайке к синей входной двери, на которой висел один из непонятных сухих венков, встречающихся в пригородах в любое время года. Света нет, шторы задернуты наглухо. Он нажал кнопку дверного звонка с горящей внутри лампочкой, подождал, нажал снова, звоня на этот раз долго и настойчиво, и через минуту услышал с другой стороны двери слабый голос:

– Кто там?

– Это Дойл. Мне нужно с тобой поговорить.

Поколебавшись, голос сказал:

– Уже час ночи. Позвони мне завтра утром в контору.

– Я продаю «Пиратский остров» и выхожу из игры, – солгал Дойл. – Это не займет много времени, всего пару минут.

Еще немного поколебавшись, Слау приоткрыл дверь, и Дойл увидел четверть его пухлого лица, разделенного на две части цепочкой. Из-за очков подозрительно выглядывал один глаз.

– Ты продаешь «Пиратский остров»? – неуверенно спросил Слау.

– Точно. Здесь со мной Таракан, он ждет в машине. Так что давай открывай.

Слау снял цепочку, открыл дверь, увидел пустой «кадиллак», стоящий перед домом, и понял, что его обманули. Его румяные толстые щеки задрожали, он отскочил назад с проворством, противоречащим его комплекции, и попытался захлопнуть дверь перед носом у Дойла. Но тот успел подставить ногу, сильно толкнул дверь и бросился на толстяка. Они покатились по бежевому ковру. Дойл чувствовал, как его локоть исчезает в животе Слау. Неприятное ощущение, как будто утопаешь в желе. Слау застонал от боли, его лицо стало пепельно-серым. Он сразу перестал бороться, Дойл отпихнул его от себя и поднялся.

– Не шевелись, – рявкнул Дойл. – Ни одной мышцей.

Толстяк лежал на ковре, тяжело дыша. На нем был плюшевый халат с монограммой «Королевской синей» и домашние тапочки с такой же монограммой. Обстановка его безупречно чистого дома была совершенно неопределенной, как в дорогом гостиничном номере: полированная офисная мебель, на стенах абстрактные гравюры из тех, на которые никто никогда не смотрит.

– Мне нужны карты, – сказал Дойл, когда Слау немного отдышался.

Слау заморгал.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Дойл оскалился. Он поставил ногу на живот толстяка и сильно надавил.

Слау захрипел, словно от удушья, его лицо покраснело. На мгновение Дойл ослабил нажим.

– Я не в настроении слушать твое дерьмо, Слау. Я знаю, что ты знаешь, кто взял карты, потому что у тебя был доступ к личным папкам Фоя Уиткомба, когда он заболел. Он сам мне это сказал. Ты нашел карты и украл их. Так?

– Конечно нет! – выдохнул Слау.

Дойл вдавил каблук в жирное брюхо и почувствовал, что толстяк вот-вот сдастся.

– Карты! – закричал Дойл. – Где они?

Слау начал хныкать. По щекам потекли слезы, оставляя на бежевом ковре мокрые пятна.

Восьмиугольный особняк Таракана Помптона укрылся во влажном сумраке, одной стороной выходя на залив. Главные ворота были заперты. Слабый голубоватый свет – мерцание телевизора или ночник для Таракановых змей и ящериц – тускло струился из двух высоких окон, остальная часть дома была темной. Дойл прошел вдоль ограды до самой воды. Был отлив, и вода обнажила узкую полосу скользких камней. Он схватился за железные прутья, повис на них, нащупал опору и начал медленно продвигаться вдоль ограды, пока не почувствовал под ногами гальку. Потом он вскочил на бетонный выступ под кадками, засаженными кактусами, которые и составляли весь цветник Таракана. Он пригнулся и быстро побежал вдоль кадок к крыльцу, там остановился у покрытой лаком бочки и на четвереньках прополз вокруг здания, осторожно дергая ручки окон, которые оказались двойными и закрытыми наглухо.

Похоже, попасть внутрь можно, только разбив окно, а оно, без сомнения, поставлено на сигнализацию, которая и мертвого разбудит. Возможно, Таракан живет один со своей ямайской шлюхой, а может, поселил у себя ораву шестерок. Сейчас было не до выяснений. Дойл подумывал снова потыкаться в окна, но колени начали болеть, да и вряд ли со второй попытки найдется незапертое окно. С канала подул свежий ветер, волна тихо накрыла гальку. В следующую секунду он понял, что не пробовал толкнуть входную дверь.

Таракан Помптон и Номи лежали обнаженные – груда белой и темной плоти на роскошной кровати в спальне хозяина, – вперившись в экран огромного телевизора, установленного на кронштейне у подножия кровати. На экране светилась заставка из 1950-х – ненастоящий индеец в головном уборе из перьев. Кроме телевизора комнату тускло освещала синяя лавовая лампа, в ее тягучей середине вздымались пузырями капли горячего синего воска. На черном китайском лакированном столике возле лампы лежала знакомая эбеновая трубка и наполовину развернутый брусок героина, а чуть дальше – россыпь синих пилюль, выпавших из стоявшей рядом серебряной коробочки.