Роберт Джирарди - Неправильный Дойл

У Роусона была еще одна жестокая привычка: он брал на борт больше людей, чем мог прокормить, и больше, чем имел средств, чтобы расплатиться с ними, поэтому он изматывал людей постоянными побоями и круглосуточной работой, пока те не лишались сил. Тогда их «списывали» с судна возле плавучего бона. [114]Это происходило примерно так: рабочих сгоняли на корму, капитан дожидался сумерек и, правильно выбрав ветер, резко, без предупреждения, крутил штурвал – бон ударялся о борт, и бедные пэдди падали в темную ледяную воду залива. Потом всю зиму к берегам у мыса Чарльза волнами прибивало замерзшие тела.

По сравнению с другими Коннор Малоун еще легко отделался: после долгой, изнурительной вахты у лебедки капитан Роусон поставил его сортировать устрицы. Неопытный Коннор снова и снова резал руки об острые края раковин, и вскоре его ладони опухли и покрылись гнойными волдырями. Ловцы называли это устричными руками. Потом его пальцы тоже опухли и он больше не смог работать.

Роусон напоследок еще раз избил его своей вымазанной дегтем плеткой, отобрал шерстяную фуфайку и обувь и высадил ни с чем на пустынной косе в двадцати милях к югу от Окнонтокок-Пойнт. Бедный одураченный ирландец брел два дня, пока не наткнулся на Тенча, потягивавшего виски на скамейке перед своей хижиной. К тому времени у Коннора от лихорадки помутилось в голове – он был уже на полпути к серой однообразной стране под названием Смерть.

По причине, непонятной даже ему самому, в тот вечер Тенч поехал в Виккомак за доктором. Тот прибыл в запряженном мулами кабриолете, согласившись за баснословную сумму в три золотых доллара осмотреть валяющегося в бреду пэдди, который появился в жизни Тенча, словно призрак, вынырнув из кустов ежевики. Врач прописал пилюли, целебные мази, ванночки со специальными солями, хорошую еду и отдых. Еще он сказал, что лечение такой запущенной болезни может длиться месяцы, но Тенчу почему-то было все равно. Его не волновало, что лекарства стоили целое состояние, он заплатил за все и не считал это глупостью. Он нанял старуху из деревни за пятьдесят центов в день, чтобы она ухаживала за больным, пока он ловил устриц, поглядывая на черные борта шлюпов, круживших на горизонте, как стаи больших злых птиц.

Через две недели лихорадка у Коннора Малоуна прошла. Он очнулся, его руки были беспомощны, все в бинтах, но все-таки он был жив! В воскресенье, вернувшись с залива, Тенч обнаружил Коннора, сидящего на той самой деревянной скамье перед хижиной, словно это он был здесь хозяином. В его руке покачивалась бутылка хорошего виски из запасов Тенча. Тенч замер, сбитый с толку видом другого человека, свободно занявшего его владения. Но Коннор приветственно протянул бутылку и широко, по-дружески улыбнулся:

– Мой благодетель, как я понимаю?

Тенч не сразу нашелся, что сказать. Он чувствовал странную робость. Глотнув виски, он осторожно вернул бутыль Коннору. Совершенно случайно, впервые за долгие годы одиночества, он нашел друга.

Всю осень и раннюю зиму Тенча и Коннора везде видели вместе. Они заходили в таверну на Пайлот-Пойнт, играли в кегли в салуне «У Доди», ели селедочную икру и жареные помидоры, заливая все недобродившим пивом, в забегаловке «У Мердока», ходили по очереди наверх с девками в заведении «У Молли». Другие лодочники дивились на них, а кое-кто говорил, что старик Тенч нашел себе что-то вроде жены, но никто не осмеливался сказать это вслух, чтобы тот не услышал.

Когда Коннор достаточно окреп, чтобы управляться с румпелем, он стал помогать Тенчу во время многодневных плаваний на борту «Без имени». Тенч щипцами вытаскивал устриц, а Коннор наваливался забинтованными руками на рычаг. Мелодичный звук их беседы плыл по волнам. Коннор оказался изумительным рассказчиком, знатоком старых ирландских сказок. Его талант являлся настоящей валютой, с помощью которой он зачастую зарабатывал средства к существованию. Он рассказывал истории отцу и сестрам на ферме, товарищам на чернильной фабрике, иммигрантам в трюме старой калоши, на которой приплыл в Америку. Рассказы помогали ему получить дополнительную миску супа, шиллинг или два, койку поудобнее и даже немного жалости от жестокосердного капитана Роусона. Эти сказки ему рассказывала бабушка, пока не умерла от старости. А она слышала их от своей бабушки еще во времена Уолфа Тона, [115]сидя у очага, в котором потрескивал торф, в побеленной и обложенной дерном хижине на берегу Шеннона. А та узнала их от своей бабушки и так далее. Не прерываясь, эта цепь уводила в те далекие времена, когда все эти истории были правдой: по земле гуляли великаны, а дети сидов [116]со светящимися лицами играли в высокой сочной траве в Стране Юности.