Роберт Джирарди - Неправильный Дойл

Дойл припарковал «кадиллак» напротив ярко-розовой хижины, которая, словно гигантский древесный гриб, приросла задним крыльцом к передвижному трейлеру, выполнявшему функции дома. Старый расползшийся диван во дворе выглядел так, словно стал убежищем опоссумов. Ржавый бак и катушки от неизвестного механизма заросли бурьяном. Он подошел к переднему крыльцу, спотыкаясь в высокой некошеной траве, и позвонил в старый электрический звонок, который почему-то еще работал. Он продолжал звонить, пока у щитовой двери-ширмы собственной персоной не появилась огромная женщина в широком желтом халате. Половицы скрипели под ее тяжелыми шагами. Как и Мегги, она была высокой, широкоплечей крашеной блондинкой, но весила примерно на сотню фунтов больше. Ее заплывший подбородок говорил о неумеренном потреблении ветчины, картофеля, свинины с кукурузной мукой, жаренной в масле и смоченной в черной патоке, ревеневого пирога и пива. А ее хитрые сине-зеленые глаза намекали и на другие потворства своим желаниям.

– Кто ты, долбаный Умник? – спросила она громким злым голосом, а потом улыбнулась, чтобы показать, что это шутка.

– Привет, Трейси, – сказал Дойл. – Как поживаешь?

– Поживаю отлично, – ответила она. – Только в последнее время меня стало намного больше, как видишь.

– Для любви много не бывает, – сказал Дойл. В голове у него пронеслось воспоминание о далеком субботнем вечере после футбольного матча. Это был последний год, когда темный призрак Никсона царил в Белом доме. Эта женщина на переднем сиденье старого дядиного «форда-вуди», на 125 фунтов меньше, но голодная уже тогда, склонилась под рулем, чтобы принять ртом его член.

– Может, ты так и считаешь, – сказала Трейси. – Но другие мужики с тобой не согласятся. Клянусь, осенью я начну программу «Уэйт уочерс». [53]

– Пошли их, – пожал плечами Дойл.

– То-то и оно, – сказала Трейси. – Я бы с удовольствием. – И она засмеялась. Из глубин ее массивных грудей, словно извержение вулкана, поднялся низкий грохочущий звук. Остановившись, она посмотрела Дойлу в глаза. – У тебя в последнее время неприятности?

– Ничего, с чем бы я не мог справиться, – сказал Дойл, хмуря брови. Ему не хотелось говорить об этом. – Он дома?

Трейси закатила глаза.

– Более или менее.

– Его полицейский надзиратель не сказал, что я зайду?

Трейси пожала большими плечами, отсылая волновой эффект пальцам на ногах.

– Он мамочке ни о чем не рассказывает, – сказала она. – Сам спроси.

Дойл последовал за ней. Внутри был ужасный бардак: грязные тарелки, нестираная одежда, старые номера женских журналов с многочисленными советами, как быть финансово независимой и получать множественные оргазмы. Но журнальный столик с поникшими цветами в красивых керамических горшках и вставленная в рамку работа Нормана Роквелла [54]вызвали у него впечатление, что однажды Трейси все-таки пыталась создать нечто вроде уюта.

– Наверное, я перестала убираться, когда ушел Бо, – оправдываясь, сказала она, проследив взгляд Дойла. – Он удрал с молоденькой потаскушкой из Луизианы.

Она провела его через гостиную и убогую кухню – в раковине скопилась груда тарелок, повсюду валялся мусор – в трейлер «Козиленд», который оказался прикреплен к задней стене сырым картоном и клейкой лентой. Из глубины узкого коридора Дойл услышал электронные звуки взрывов.

– Это его комната, – сказала Трейси, махнув рукой в сторону двери в конце коридора. – Будь осторожен, он кусается.

Войдя в комнату, Дойл обнаружил подростка, сидящего в одних трусах в дюйме от нового, широкоэкранного телевизора, в котором взрывалась жестокая видеоигра. Монстры продолжали карабкаться по груде мертвых тел, а мускулистый морской пехотинец с дробовиком гигантских размеров разрывал их на кровавые куски. На тонкой фанерной стене над кроватью подростка висел плакат рок-н-ролльной группы «Mop the Moose», о которой Дойл никогда не слышал, и постер из какого-то глянцевого эротического журнала, с двумя голыми пышноволосыми девицами, жадно ласкавшими друг друга пальцами. Металлический стеллаж у противоположной стены был забит дисками и дорогим электронным оборудованием.

– Привет, Гарольд! – произнес Дойл, стоя в дверном проеме.

Тот не ответил. Это был жилистый паренек, лет шестнадцати, с копной черных волос, торчавших в виде ирокеза, как у индейца-могавка. Мышцы на его голых руках были слабыми, он сидел, уставившись в пульсирующее видео, и на бледном узком лице его отражались мстительность и решимость. Дойл позвал снова, но опять не услышал ответа. Монстр на экране взорвался, превратившись в месиво кровавых ошметков. Тогда Дойл вошел в комнату, наклонился и выдернул пучок электрических шнуров из удлинителя у стены. Экран погас.