Роберт Джирарди - Неправильный Дойл

У капитана Пита клюнуло раньше. Его леска дернулась, натянулась и со звоном заходила из стороны в сторону.) Этот звук был для Дойла забытой музыкой молодости.

– Послушай, как поет! – позвал капитан Пит.

Дойл наклонился, вытащил из кучки первый шарик наживки и швырнул его за борт. Потом второй, который, попав в воду, сразу развалился на куски. Не пришлось долго ждать, как клюнуло и у него. Он почувствовал первое нерешительное сопротивление, катушка начала разматываться. Дойла охватило сильное волнение, он чувствовал себя счастливым. В этот момент все остальное было забыто – развод, теперешнее затруднительное положение, неопределенное будущее. Он выждал три короткие секунды и потянул леску. Битва началась.

– Думаю, у нас здесь отличная нора, – сказал капитан Пит. – Так и есть. Шикарная нора, полная королевской макрели.

Дойл боролся с первой рыбиной минут десять, чувствуя, как удочка в руках дергается и становится на дыбы. Стремление жить попавшейся на крючок рыбы страстно передавалось ему из глубины. Но он потянул слишком сильно, наживка оторвалась, и через секунду все прекратилось. Он вдруг понял, что покрыт потом, мышцы плеч напряжены до боли. Теперь он вспомнил, почему это называют «спортивной рыбалкой».

Капитан Пит поднял на него глаза, отвлекшись от своей рыбы. Он был спокоен и расслаблен, как будто отдыхал воскресным вечером на своей качалке.

– Я привязал тебе прекрасную приманку, а ты ее упустил, – сказал он.

Дойл вытер пот со лба, злясь на себя.

– Не переживай о тех, что уплыли, – ухмыльнулся капитан Пит. – Продолжай, это не жизнь, это просто рыбалка.

Дойл понял, что старик прав, и его злость мгновенно испарилась. Он смотал порванную леску и начал все заново.

В тот же день поздно вечером Дойл лежал в кровати в комнате дяди Бака, охваченный угрызениями совести и мыслями об Испании. Он закрыл глаза и увидел свою жену на опрятной белой кухне в их квартире в Малаге. За окном – туманное воскресное утро, ее руки обнимают калебасу с мате, в зубах зажата бомбилья, волосы взъерошены, на ней одна из его старых рубашек. Потом появилась еще одна картинка, непрошеная: она без рубашки, ослабевшая, в его объятиях после секса. Но для такого человека, как Дойл, ностальгия была сродни яду. В конце концов у него разболелся живот, он заставил себя подняться и зажег свет. Потом включил маленький древний телевизор Бака; тот медленно нагревался, изображение прыгало, цвета были неясными, очертания расплывчатыми. Он переключал каналы, но везде было пусто, кроме отделения Эн-би-си в Покомок-сити: появилось твердое, без изъянов, лицо Каролины Мориты в ночной программе журналистских расследований, больше похожей на шоу, чем на новости. Потом потянулась длинная череда громких рекламных роликов.

Дойл много лет не смотрел американское телевидение, поэтому рекламные ролики с упрямой настойчивостью притягивали его: они были быстрыми, громкими и не такими наивными, как раньше. Они казались продуктом незнакомой культуры. Афроамериканцы из роликов 70-х теперь стали мулатами неопределенной этнической принадлежности, немного азиатами, немного кем-то еще. В конечном итоге их лица сливались, превращаясь в улыбающиеся карикатурные образы страны единого этноса, которая могла находиться где угодно. Он не понимал гладенькие шутливые слоганы, не мог сказать, что именно рекламировали некоторые ролики. Один из них, который показывали каждые пять минут, поставил его в совершенный тупик: маленький человек, похожий на лепрекона, одиноко дрожал на фоне поддельного снежного пейзажа, пока длинноногая блондинка в бикини не возложила на его голову корону. Потом сцена поменялась, и тот же самый «лепрекон», снова без короны, жалко потел в зеленом костюме. За его спиной была декорация знойной пустыни, на заднем плане по ней медленно брели верблюды. Снова появилась девушка в бикини, водрузила корону ему на голову, экран погас, и за камерой прозвучал слоган: «Жара или холод, король поможет!» Кто был королем и что он продавал? Что это было, юмор или пафос?

Дойл выключил телевизор, лег на кровать и подумал, что сейчас на другом конце света, в уличных кафе Малаги, сидят пожилые люди. Они по нескольку часов потягивают послеобеденный бренди из крошечных тоненьких бокалов, не допивая до дна. На столе под солнцем аккуратно разложены номера «El Pais» или «La Voz de Malaga». A мимо кафе проезжают троллейбусы и мелодично гудят, скользя по проводам.