— Фу, прижгло. Полегчало, хорошо! — поделился он через минуту, влажно моргая и удовлетворенно закусывая.
— Еще бы, — хмыкнув, согласился Василий, не поднимая головы.
— Самое главное — вкусно, — Богдан отдал должное и повару за свое удовольствие. — Ты, Вася, я подозреваю, часто дома, на «земле», то есть, кашеваришь, а? — В вопросе угадывалось начало интересной для Богдана темы. Наверное, жену на пушечный выстрел к печке не подпускаешь, а?
— Да нет!.. — борясь с гордостью отпирается Вася, опрометчиво откликаясь на провокационный комплимент. — Только если на рыбалке, там, на охоте. А дома — нет. Хотя, когда малая прихварывала, жена возле кроватки все… Тогда — было немного. Я, вообще-то, много чего могу: суп, щи, кашу это без разговору. Я даже плов умею, в армии Ахмет один научил.
Богдан удовлетворенно закивал. Вася попался. Больше от него пока ничего не требовалось. Теперь очередь за Богданом.
Богдан закончил есть, облизал ложку, тщательно вытер подбородок и пальцы, смачно закурил. И начал обстоятельно:
— У меня тоже аналогичный случай был. В молодости. Дите у нас уже появилось, доченька любимая, первенка как-никак. Тоже, с одной стороны, Вася, помощь жене нужна бы. Я ж понимаю, не изверг! Но в чем принципиальная ошибка многих, в том числе твоя? В том, что сами, согласно известной притче, хватаются рыбку для жены ловить. Это все ненадежно, — а вдруг ты заболел или в командировке, ну? Нет. Ты ей лучше спиннинг купи, в образном смысле. Ты научи ее саму рыбачить, чтобы данное вошло в плоть и кровь на генном уровне, в подкорковое сознание, без рассуждений, кто устал и чья очередь. Разумеется, Вася, это официальная версия, мы же мужики, я никого за дураков не считаю. Если же по-простому — то стоит один раз себе картошку пожарить гарантировано пожизненное самообслуживание, а то и роль придворного повара. Корешки мощнеют, габариты той самой зловредной рептилии увеличиваются по всем ракурсам, ты же своей сущностью падаешь во всех глазах.
Богдан, в майке и в трусах, вскочил с кровати и, держа в руках баночку-пепельницу и дымящую папиросу, стал нарезать круги на свободном пространстве комнаты. Что говорило о наступившей уже релаксации и сопряженной с ней высокой степени увлеченности содержанием собственного монолога.
— Однажды пришел я с работы, с ночной смены, самосраннего утра, как говорится. Усталый и голодный. Как пес, словом. Эх, думаю, сейчас поживлюсь борщом да со сметанкой. Шиш тебе: женушка моя возлежит на семейном ложе, опять вся томная. Пацанка, правда, спит, ничего не скажу, — детишки у моей всегда сухие да сытые были. Этому, слава богу, учить не пришлось, было у коровки молоко, унаследовала от мамочки своей…. Не к ужину будет вспомнена. Тоже так вот тестя встречала, ох, да ах. Моя, значит, тоже: ох-ах, Богдя, устала, сил нет, всю ноченьку-то доченька спать не давала. Ой-е-ей!.. Пожарь себе, что ли, яичницу.
Я — слова не сказал. Схема-то у меня уже была проверена и утверждена жизненной практикой. То же самое мытье полов, только вид с боку. И яичницей называется. Вышел я, не спеша так, на парадное крыльцо, на солнышко пожмурился. Выкурил папироску, вот так вот тоже, беломорину. Беломор тогда настоящий был, вкусный. С бабульками, со сплетницами нашими коммунальными, покалякал. Захожу обратно, вижу, все готово к бою: семья моя, во главе с супругой, по второму кругу спит в полном составе.
Богдан остановился, наклонив голову набок, и загадочно прищурился:
— Ну?
— Что «ну»? — Вася переспрашивает несколько раздраженной интонацией, что для него не характерно.
— Ну, что вот ты думаешь, я сделал на этот раз?
— Да пакость опять, что еще. — Вася демонстративно глянул на меня.
Богдан, радостно ощерившись, дернул мышцами шеи — на мгновение поперечные морщины сменились продольными упругими струнами. Голос на начале фразы слегка завибрировал:
— Захожу на общественную, значит, кухню. Тишина, на редкость, никого. Благоприятная, можно сказать, политическая прямо, ситуация. Текущий момент! Сейчас, сейчас, думаю… Завоют фанфары. Ставлю, значит, сковородку на плитку, раскаляю почти докрасна, колю яйцо, кидаю на…. Никакого масла, Вася, никакого. Все шипит, — представляешь, да? Горит, обугливается. А я знай себе: колю и дальше бросаю. Желтки уже на лету вспыхивают. Дымовая завеса, фейерверк. Весь курятник проснулся, закудахтал, закукуарекал: горим, мол! Забегает моя, с дитем голеньким на руках, как погорелица, аж по-человечески жалко стало. А я в облаке, головы не видно, как Зевс какой-нибудь, гимны пою. Вставай, мол, проклятьем заклейменный!.. Весь мир, там, голодных и так далее!.. Ну, результат ты уже знаешь: то же самое, вид сбоку, — последний раз себе при живой жене харч варганил.
Читать дальше