Владимир Рыбаков - Тавро

Когда Мальцев заговорил, мышцы ее живота под его ухом сильно напряглись:

— Вот что, надо же что-то делать… — (Таня старалась, зажмурив глаза до красных точек под веками, внушить ему слова: «Давай поженимся, давай поженимся, давай поженимся!»)… — да, вот, дело такое, что не могу же я ловить ветра в поле и ждать, пока манная кашка с неба в рот свалится. Деньги кончаются, Фонд помогает, но, сама знаешь, жить на эти копейки нельзя. Буду работу искать. Я все-таки был сварщиком четвертого разряда. Не могу я дольше у тебя жить, еще несколько недель — и нахлебником стану. Ты мне поможешь устроиться на работу?

Таня постаралась втиснуть в свой голос легкомыслие:

— Конечно. Не беспокойся, все будет хорошо. Но почему тебе непременно нужно искать другую квартиру? Живи здесь. Места, как видишь, достаточно. Квартирная плата высокая. Не вижу, почему тебе надо искать другую крышу над головой. А работу я тебе найду. И для чего быть рабочим?

Переводчики нужны. У тебя французские документы. Знакомых у меня много. Неужели ты не хочешь быть переводчиком?

Голова Мальцева резко оторвалась от ее тела. Опустевшему месту стало холодно.

— Нет! Не хочу! Ясно?! Не для того я родину бросил, от нашей власти ушел, чтоб на нее на свободе работать. Хоть миллион дай — не буду! Я на завод пойду. Хочешь — помоги, не хочешь — сам выкручусь. А жить у тебя не буду. Ты должна у меня жить, не я у тебя. Так было, так есть и так будет.

— Консерватор.

— Что? Что ты хочешь этим сказать? Может, ты коммунистка?

Таня испугалась, стала целовать.

— Глупый, ты, глупый, глупый…

Когда страх его потерять растворился в нежности, она сказала с тем женским мурлыканием в голосе, перед которым не может устоять мужчина:

— Нет, я просто думаю, что патриархат слишком уж силен…

И Мальцев нарочито рассмеялся.

Марна. Он смотрел на грязную воду с легким недоумением. Это сильное имя не подходило к тщедушной речонке. Мальцев не счел увиденное очередным разочарованием — ну, мелкая вода, вот и все. Вообще было странным, что люди, жившие в стране близких горизонтов, смогли превратиться в большой народ. Глядя на Марну, Мальцев вспомнил, что он встречал многих, ценивших французов за то, что они взяли Москву. Один колхозник, ловивший с ним рыбу на берегу Волги, даже уверял, что «если бы французы нас тогда победили, то, значит, крепостного строя давным-давно не было бы, до срока его бы изничтожили, и тогда, сам понимаешь, землю бы поделили по-человечески — и не было бы теперь у нас дурной власти… во, даже не клюет». Мальцев так и не понял, почему Наполеон, даже если б решился отменить крепостное право, сделал бы это «по-человечески». Но было ему не более понятно, откуда подобная мысль проникла в череп колхозника. В сущности этот не старый еще дядька мечтал о том, чтобы парень с Марны приволок с собой в Россию французскую революцию. Подумав об этом, Мальцев усмехнулся: «Мы теперь как будто поменялись ролями. Если мы притащим сюда свою революцию, то уж вы попоете».

За спиной Мальцева тянулись здания конвейерного завода. Таня сказала, что, прежде чем быть принятым, он должен пройти экзамен. Дрожь толкала кожу спины вверх и вниз. Идя по широкой бетонной полупустой автомобильной стоянке, он старался думать о власти, государстве, демократии, авторитарности, тоталитарности, о внерыночном распределении прибавочного продукта — но в его зрачки обеими руками продолжал упираться образ промышленника с цепью на животе-шаре, только початой сигарой в слюнявом толстом рту и хитрыми беспощадными глазами.

Новое наважденье! Перед этим образом были бессильны знания Мальцева о развитом либерально-буржуазном обществе. Он понимал — и именно это приносило боль. Изо рта капиталиста вылетали и повторялись издевательские слова: «Хочу — выгоню, хочу — не выгоню». Мальцев потеребил свою большую белокурую бороду: «А, будь что будет». Анонимные акционерные общества были для Мальцева абстракцией. Он шел к заводу и не мог не думать о его хозяине. В Союзе хозяином везде и всюду было государство. Хозяин был безличным. Директор завода подчинялся хозяину, похожему на судьбу. Директор выгонял как хотел, но и его могли перебросить, выгнать, даже посадить. Капиталист же был свободен. Опять свобода. Он хотел ее, а она застревала в глотке.

Мальцева не заставили долго ждать, он не успел ни глупо уставиться в воображаемую точку на стене, ни поменять положение потных ладоней на беспокойных ляжках. Поздоровавшись с вежливостью спекулянта, начальник отдела кадров спросил: