Максим Чертанов - Правда

Однако постепенно свежий ночной воздух и грустный аромат цветущих каштанов успокоили Сергея Павловича — он был вспыльчив, но отходчив, — и он несколько замедлил бег, перейдя на рысцу, а потом и вовсе на неспешный прогулочный шаг. Всякий человек чего-нибудь да боится, но никто не боится всего сразу: Дягилев, всю жизнь трепетавший перед малейшей простудой, приходивший в панический ужас от несварения желудка, ничуть не опасался разгуливать по ночным улицам в совершенном одиночестве. Он был уверен, что, если даже какие-нибудь апаши нападут на него, он сумеет от них отделаться с помощью безукоризненных манер или, на худой конец, увесистых кулаков. Ему только было неловко показаться смешным — вдруг кто-нибудь наблюдал, как он бежит и с идиотским видом машет палкою, — и он оглянулся по сторонам. Каково же было его бешенство, когда он обнаружил, что за ним по-прежнему, как и при свете дня, черными тенями влачатся подосланные кредиторами агенты! Еще не вполне остывшая ярость вновь ударила ему в голову; он развернулся так резко, что «слепой» налетел на него, и, схватив мнимого калеку за воротник, начал трясти его и кричать:

— Оставьте меня в покое! Lassez-moi! Не смейте ходить за мной!

— Que désire monsieur?..

— Merde! Пшел вон, с-скотина! Голову проломлю!

«Слепой», слабо пытаясь отбиваться — атака со стороны дичи была так стремительна и неожиданна, что охотник не мог даже вытащить скальпель, — что-то нелепо бормотал в свое оправдание... Очки с него слетели, усы и борода отклеились, парик сбился на сторону; Дягилев на мгновение чуть отстранил свою жертву от себя, собираясь нанести сокрушительный удар кулаком в глаз, и вдруг — схватка происходила под самым фонарем — с изумлением узнал в своем назойливом преследователе того премерзкого субъекта, что на ужине у герцогини де Грамон осмелился приставать к его молодому другу! И шпионил он все эти дни за Сергеем Павловичем для того, чтобы узнать, в какие часы тот разлучается с Вацлавом! А матрос — его сообщник! Знаем мы этих матросов и их гадкие нравы! Бешенство Дягилева достигло апогея; он повалил негодяя наземь и принялся избивать его, рыча как зверь...

Ленин, с началом потасовки фазу же укрывшийся за деревом неподалеку — вопреки предварительному намерению, всякое желание ввязываться в драку у него пропало, когда он услышал, как кряхтит Дзержинский под тяжкими ударами, — в замешательстве наблюдал эту сцену: когда парик и борода свалились, он тоже узнал Дзержинского. «Мало того что Железный Феликс за маленьким танцором ухлестывает, он еще и за этим бугаем таскается! А мне Зиновьев объяснял, что у них вкусы более определенные... Ну да чорт их разберет... А почему же тогда Дягилев колотит его? Хотя, наверное, у них так принято... Зиновьев с Каменевым тоже как-то подрались и морды друг другу в кровь разнесли, а когда я спросил, что случилось, они сказали, что все в порядке, и ушли вместе пить пиво... Насколько все-таки с женщиною проще и безопасней! Максимум, что она может, — рожу расцарапать... Хотя была у меня одна цирковая штангистка... Однако как зверски он его мутузит! Если б за мною повсюду бегала какая-нибудь дамочка — разве б я стал лупить ее по мордасам? А у этих все шиворот-навыворот. Надо будет спросить у Гриши, что это означает...»

Наблюдая за избиением, Владимир Ильич решил, что вынудить Дягилева расстаться с кольцом возможно все-таки лишь в бане, и уже начал обдумывать, как привести этот план в исполнение; но секундой спустя изворачивавшийся как уж, хрипевший, задыхающийся Дзержинский исхитрился укусить своего противника за палец... Вскрикнув от боли, Дягилев выпустил его и отчаянно затряс рукою; он тряс так сильно, что все перстни свалились и, звеня и подпрыгивая, покатились по асфальту... Ленин кинулся за ними вдогонку и успел наступить ногой на толстое, грубое кольцо прежде, чем оно докатилось до канализационной решетки. Дрожащими руками он подобрал его...

Одного беглого взгляда на надпись — дурацкие латинские вензеля под целующимися голубками — было достаточно, чтобы понять: он поставил не на тот номер. С поклоном вернуть фальшивую bijou владельцу? А, к чорту эти буржуазные реверансы! Он отшвырнул кольцо и, насвистывая, засунув руки в карманы, развалистой моряцкой походкою зашагал прочь. «Адресочек брюнеточки-то я, слава богу, записал». Он был не из тех, кто унывает долго. «А ежели б я сделался царем — забыл бы про нее, как пить дать, забыл... Да и Надежда моя еще слишком неотесанна для царицы. И Михаил не чешется. Да, что ни делается — все к лучшему».