Максим Чертанов - Правда

— Вацлав, отчего у тебя такое грустное лицо? — озабоченно спросил Дягилев своего друга. Но бедный танцовщик, до глубины души огорченный разносом, который учинял ему Дзержинский, никому не мог объяснить причины своей печали и лишь пролепетал:

— Мне кажется, я танцевал плохо...

— Ах, что вы, что вы такое говорите?! — раздался хор изумленных голосов. И продолжалось (а Дзержинский все пинал и пинал несчастного под столом):

— ...О, это было бесподобно...

— ...C'est joli, ces danses...

— ...Сергей Павлович, вы сотворили чудо. Покорили Париж и утерли нос императору.

— Да, Николай Александрович еще пожалеет, что не дал мне денег, — заносчиво сказал Дягилев. На радостях он изрядно выпил и теперь бурно жестикулировал, был румяней обычного и чаще, чем нужно, встряхивал головой, демонстрируя знаменитую белую прядь в волосах. — Да что мне император? Император — тьфу! Все прекрасно знают, что я не уступаю ему в знатности происхождения. Мой предок Петр Великий...

«Ну вот, еще один царский потомок обнаружился, — подумали одновременно Дзержинский и Ленин, — конечно, самозванец и выжига...» И Ленин вновь обратил все свое внимание на милочку Инессу. Он никак не мог понять, что в ней было особенного, но определенно что-то было. «Страстная натура, два раза была замужем, наверняка и любовников имела... Это хорошо... Вдова — это опасно. Всякая вдова хочет снова выскочить замуж. Но не все ли равно! Сдохну, а добьюсь ее».

— M-me Арманд, расскажите мне о вашем муже.

— О котором?

— Об обоих, — терпеливо пояснил Владимир Ильич. Все в Инессе умиляло его, даже глупость.

— Мой первый русский муж был превосходный, замечательный человек. Я его очень любила. У меня от него четверо детей... — Ленин взглянул на нее недоверчиво: на мать четверых детей эта изящная парижаночка менее всего походила. — Мой второй русский муж тоже был замечательный, великолепный мужчина...

— И вы его очень любили.

— Разумеется... И у меня от него тоже есть сын... Но он хотел делать в России революцию. И его отправили в ссылку. Я последовала за ним, как Полина Гебль...

— Как кто?

— Жена декабриста Анненкова. Она тоже была француженка.

— Я уж догадался.

— Я очень, очень его любила. — На ее темных ресницах повисла бриллиантовая слезинка. Она промокнула глаза платочком — белоснежным, в кружевах. — ...Ах, я уронила платок...

— Сию минуту-с! — Ленин снова нырнул под стол, чтобы поднять беленький платочек, и обнаружил, что странный танец ботинок продолжается. (Феликс Эдмундович, уже понявший, что перевоспитать агента невозможно, уговаривался с ним о новом шифре.)

И тут глаза Ленина под столом встретились с парой еще чьих-то сверкающих, вытаращенных глаз: галантный Дягилев, одновременно с ним кинувшийся поднять платок, оброненный дамой, увидел зрелище, которое, не будучи знаком с азбукою Морзе, истолковал так же превратно, как и Ленин. Лицо его налилось кровью, кудри встали дыбом, он тяжело засопел... Владимир Ильич поспешно разогнулся, подал Инессе платочек и сделал невозмутимое лицо. «Ну все, допрыгался Железный Феликс, не сносить ему своей холодной головы. Дягилев его укокошит. Так ему, сукину коту, и надо», — удовлетворенно подумал он.

— Скажите, m-me Арманд... А у этих ваших русских мужей есть еще братья?

— О да. Есть еще один.

— И теперь вы выйдете за него замуж?

— Н-не знаю... — Она смотрела растерянно, почти с испугом. — Я еще не думала об этом. Наверное, нет, потому что у него уже есть жена. Вообще-то я не одобряю буржуазный брак, но... Нет, нет. Хотя я совсем без средств...

— Значит, вы снова станете гувернанткой?

— Я бы лучше занялась чем-нибудь, знаете, революционным. Вы не могли бы мне это устроить, monsieur Ленин?

— Я?! С чего вы взяли, ma petit, что я имею отношение к революционным делам?

— У вас вид человека, который имеет отношение ко всему на свете. («А она не так уж и глупа», — подумал Ленин.)

— И как вы себе представляете революционную работу, chérie? — спросил он смеясь.

— Ну, например, переписывать какие-нибудь бумаги...

«Как мило и задорно она морщит носик, когда улыбается! И эти глаза косули...» Ленин всегда уверял окружающих, что ему нравятся женщины пышные, веселые, непритязательные и развязные, как матросы; он даже сам себя в этом убедил. Он действительно предпочитал их, потому что с ними все было просто: не нужно тратить время на долгие обольщения, бессмысленные и утомительные выяснения отношений; степень нежности и привязанности таких женщин можно было безошибочно регулировать с помощью подарков. Но хрупкая красота француженки невыразимо трогала его душу; едва ли не впервые в жизни ему не хотелось тотчас лечь с нею в постель, а желательно было сидеть где-нибудь в парке, на скамеечке, под луной, держать ее за руку и даже, быть может, читать ей стихи. «Нет, к чорту буржуазные сантиментишки! Хватать в охапку и везти в отель. С ней, конечно, будут сложности. Уж очень влюбчива. Потом не развяжешься. Пятеро детей — с ума сойти... Ну да наплевать! Сегодня же она будет моя!» И он, махнув рукой на предосторожности, обещал Инессе, что непременно устроит ей любую работу, какую она только пожелает, и с головою погрузился в глупейший, но сладостный процесс ухаживания. А тем временем общий разговор за столом свернул на драгоценности, которыми были с ног до головы увешаны артисты и дамы: