Максим Чертанов - Правда

— Ma chérie, — сказал он, целуя ей руку, — мне и в самом деле нехорошо...

Выбор был сделан. M-me Арманд — разочарованная, плохо скрывающая обиду, — уехала с вечера в сопровождении какого-то облезлого барона. Ленин проводил ее взглядом исподлобья; ревность, досада, раскаяние кусали его; была минута, когда он уже было привскочил с места, чтобы бежать за ней, но... Какой мужчина на его месте выбрал бы иное? Времена трубадуров давно миновали.

...Больше в тот вечер ничего заслуживавшего упоминания не произошло. Только ни в чем не повинный Вацлав получил увесистую затрещину от Дягилева.

Следующие несколько суток прошли в наблюдениях. Переодетый французским матросом, с золотой серьгою в ухе, Ленин провожал Дягилева до дверей отеля, таскался за ним по улицам, исправно посещал спектакли и репетиции — безрезультатно! Сергей Павлович ни на минуту не оставался один и даже бань не посещал, по-видимому предпочитая принимать ванну у себя в номере, куда вломиться было никак невозможно, потому что и там постоянно толокся всякий сброд, да еще Шаляпин спал на кушетке — легендарный бас так мандражировал перед выступлениями, что не мог оставаться в своих апартаментах, жался туда, где было побольше народу, — и храпел ужасно громко.

Много раз за эти дни Ленин вспоминал о прелестной француженке. «Она обиделась... Дуреха, знала б, какая ставка на кону! Если стану царем — я ее не оставлю милостями... А если вытяну пустышку — никогда не поздно принести извинения. Объясню, что у меня в тот вечер отчаянно расстроился желудок... Нет, нужна более романтическая причина. Ну да уж совру что-нибудь... И какого чорта Дягилеву на месте не сидится? Ладно, рано или поздно я его подкараулю... Но что же дальше? Он ведь не станет послушно ждать, пока я буду намыливать его палец и стаскивать колечко, а прихлопнет меня своей ручищей как муху. Разыграть сценку? Но какую?! А, ладно! Главное — ввязаться в драку, а там посмотрим». Так думал Владимир Ильич, когда в очередной раз, прячась в тени каштанов, издали сопровождал Дягилева и его спутников на promenade.

И тут ему в глаза бросилась осторожно шагающая по противоположной стороне тротуара худая высокая фигура рыжебородого слепца в темных очках и с палочкой. Этот слепец уже несколько раз попадался ему. Он всегда выбирал для своих прогулок те же маршруты, что и Дягилев. Это показалось Ленину подозрительным. Он на некоторое время переключил внимание с Дягилева на слепого и вскоре заметил, что «слепой» украдкой глянул на свои наручные часы. «Все ясно, — решил Ленин, — перед нами полицейский агент. Этого еще недоставало!»

Но человек, притворяющийся слепым, был, конечно, не полицейский агент: на сей раз Дзержинский загримировался столь тщательно, что Ленин не опознал его. Без устали, как и Ленин, великий мастер перевоплощений повсюду следовал за Дягилевым. Как и предупреждал Бауман, болезнь Дзержинского прогрессировала, и жажда убийства клокотала в нем; четыре года назад он побоялся лично убить психоаналитика, но теперь вполне готов был на убийство даже такого кабана, как Дягилев. Он предполагал остановить Дягилева, попросить его перевести несчастного калеку через улицу — и сделать сквозь штанину укол, вызывающий мгновенный паралич дыхания; а уж отрезать палец было делом секунд — пока полиция и врачи набегут, кольцо и его новый обладатель будут уже далеко... «Matka Boska, как у этого человека хватает терпения все время быть окруженным другими людьми? — недоумевал Дзержинский, обожавший уединение. — ...Ну вот, теперь еще Кокто присоединился к этой развеселой компании... Что за толстозадый матросик постоянно семенит за ними? Проклятые педерасты...»

А Дягилев, чей мнительный глаз был не менее остер, чем у революционеров, терзался недоумением: кто эти двое опереточных сумасшедших, что уже неделю преследуют его, куда б он ни направлялся? Но в конце концов он пришел к выводу, что преследователи подосланы кредиторами, и успокоился. Кредиторы были противным, но естественным и привычным явлением, как дождик или дурная погода, и давно уж не смущали его. И прогулки продолжались...

Однажды поздним вечером, когда Дзержинский и Ленин, как обычно, сидели притаившись за колоннами по разные стороны от входа в Hotel d'Olande, их взорам представилось долгожданное зрелище: двери отеля с грохотом распахнулись и, сшибая все на своем пути, как пушечное ядро, громко бранясь на трех языках, в расстегнутом пальто, в цилиндре набекрень, на улицу вылетел Дягилев. «Наконец-то поскандалили голубки, — решили оба преследователя, — вот и славно!» Они, впрочем, не угадали: Дягилев поругался на сей раз вовсе не с Нижинским, а с Шаляпиным, который раздражал его своим храпом, — но это не суть важно. Было темно, лишь газовые фонари освещали безлюдные улицы; Дягилев мчался не останавливаясь, продолжая злобно сопеть и ворчать себе под нос, и размахивал палкой с набалдашником — очень тяжелой на вид — так энергично, что ни один из преследователей никак не решался догнать его.