Максим Чертанов - Правда

— Товарищи! — картаво начал он. — Гидра буржуазии еще извивается, недобитая молодецкими ударами революционных штыков...

Дзержинский терпеливо слушал эту ахинею, пока оратор не дошел до страданий, которые терпели пролетарии в царских тюрьмах. Он так ярко описывал боль от ударов плетью и тяжесть кандалов, тисками сжимающих руки, что Феликс ощутил сладкую дрожь во всем теле. Тряхнув головой, чтобы избавиться от наваждения, он привстал на цыпочках и крикнул:

— А ты-то откуда это знаешь?

— Я был узником царизма! — сбить Свердлова было не так-то легко. — Каторга, застенки, эмиграция — все пришлось перенести ради свободы трудящихся!

Толпа одобрительно зашумела.

— Да неужели? — Дзержинский попытался придать голосу насмешливость. — А ты не врешь ли? — Он повернулся лицом к толпе. — Товарищи, этот тип сам служил надзирателем в Виленской тюрьме. Спросите тех, кто там сидел, — все скажут, что такого зверя, как Троцкий, нигде не было. Поглядите, что он со мной сделал!

Он скинул с плеч отрепья, и все увидели на спине его багровые шрамы — следы давних упражнений с плеткой, к которым он накануне, не щадя себя, добавил несколько новых. По рядам рабочих пронесся ропот.

— Товарищи, все это непра... — начал было побледневший Свердлов-Троцкий, но ряженый перебил его:

— А еще он буржуйский сынок, товарищи! Папа его на Полтавщине имением владел, с мужиков три шкуры драл, а сам он по балам разъезжал да наших девок портил. Ну ничего, сволочь, не все коту масленица. — Предыдущим вечером он специально выучил несколько выразительных русских пословиц. — В тюрьме над рабочими издевался и теперь продолжает. Ишь, очки одел, антилегент хренов! Вы гляньте на него, товарищи, это ж жид! Жидовская морда! Всю кровь из нас выпили, проклятые!

Толпа оживилась — прозвучавшие слова явно были ей знакомы и пробудили какие-то стремления в ее коллективной душе. Самые сообразительные уже нагнулись за камнями.

— Людям жрать нечего! — продолжал голосить Дзержинский, заглушая слабые попытки Свердлова оправдаться. — Всё жиды прячут! Ветчину, сыры голландские, сайки с повидлом... Вы загляните ему под трибуну — у него же там цельная бутыль самогона!

Эти слова стали последней каплей — рабочие, сбивая друг друга с ног, кинулись к трибуне. Дзержинский запустил им вдогонку ударную реплику: «Бей жидов, спасай Россию!» — и, усиленно работая локтями, начал выбираться из толпы. Укрывшись за углом, он осторожно выглянул оттуда. Над местом, где была трибуна, сгрудились люди, оттуда рвался тонкий поросячий визг и временами вылетали какие-то темно-багровые ошметки. С облегчением скидывая лохмотья и сдирая мерзкий парик, Феликс Эдмундович накинул на плечи спрятанную заранее шинель и поспешил на Лубянку.

На другой день газеты напечатали известие о скоропостижной смерти товарища Свердлова от тифа. То немногое, что от него осталось, похоронили в Кремлевской стене. Президентом вместо него сделали безобидного пьяницу, бывшего слесаря Калинина, который имел большой успех на митингах, распевая матерные частушки. От Троцкого тоже решили не отказываться — под его именем теперь выступал некий литератор из Шклова по прозвищу Шкловский. Говорил он так же хорошо, как покойный Свердлов, причем так запутывал слушателей непонятными словами, что они готовы были верить чему угодно. Правда, он был лыс как коленка, но Дзержинский быстро решил эту проблему, снабдив златоуста львиным париком и эспаньолкой. Это было вдвойне удобно — в парике Шкловский мог изображать Троцкого, а без него Ленина.

Сам Ильич на время перестал выступать вовсе. Он жалел бедного Свердлова, но еще больше жалел себя, снова и снова мечтая бросить все и уехать куда-нибудь подальше.

Но ехать было некуда — Советскую республику окружало кольцо фронтов.

— Ну что, Лева, как там наш батяня? — спросил Ленин вошедшего к нему в кабинет Каменева.

Было начало мая 1919-го; Каменев только что вернулся из Гуляй-Поля. Как все, кто ездил в гости к Нестору Ивановичу Махно, он был бледен от беспробудного пьянства и еле дышал от сытости.

— Все тип-топ, Ильич. Батька обещал бить Григорьева в хвост и в гриву.

(Григорьев был мятежный атаман.)

— Весело небось было, — проворчал Ленин с плохо скрываемой завистью и снова уткнулся в бумаги, от которых его оторвало появление Каменева.

— А то! Батька у Деникина обоз с вином отбил. Коньяк, натурально, французский, бургундское, шамбертен... Омары, паштет из гусиной печенки... — Каменев облизнулся и закатил глаза к потолку. — Ананасы в шампанском...