Максим Чертанов - Правда

Вскоре приехала Надежда Константиновна. Она перестирала и перечинила одежду приятелей, накормила их, прибрала в шалашике. Она также вышвырнула из постели Ленина приблудного котенка, а из постели Зиновьева — сапоги. И, наконец, она быстренько, не сходя с места, поправила рукопись. Она вымарала из нее совсем, совсем немножко. И лишь чуть-чуть поправила предисловие с названием.

Потом зарядили дожди, шалаш раскис, и все трое уехали в Выборг, к чухнам, где Зиновьев и Крупская целыми днями гуляли и пили кофе с молоком, а бедный Владимир Ильич правил книгу. У него появились кое-какие соображения. Писать трактаты оказалось почти так же просто, как кропать статейки в «Правду». «Все-таки в душе я литератор», — думал он.

Между тем настроение у Ленина в Выборге стало портиться: он никак не мог решить — пытаться еще раз реставрировать монархию в России путем вооруженного переворота или же действовать как-нибудь потихоньку, парламентскими методами. Жена и друг — оба были за мирное решение проблемы и уже однажды оказались правы, но Дзержинский в злобных цидулях настаивал на перевороте, и Владимир Ильич не мог хотя бы отчасти не признавать и его правоту.

Душа его разрывалась; он метался... «Быть иль не быть? Орел или решка? Красное или черное?» Он уже подумывал о том, чтобы притвориться сумасшедшим и таким образом снять с себя ужасную ответственность. Но в конце концов — все-таки он был не чистокровный датский принц, а наполовину русский, — Ленин принял решение, как подобает мужчине. Он сел и написал письмо ко всем петроградским революционерам. «БУДУЩЕЕ РЕВОЛЮЦИИ ПОСТАВЛЕНО НА КАРТУ», — сообщал он им. Потом он позвал жену.

— Сними-ка. — Он очень волновался, протягивая ей колоду. Даже руки его слегка дрожали.

Ни о чем не подозревавшая Крупская спокойно сдвинула несколько карт и протянула колоду обратно. Он медлил; сердце его страшно билось, в горле пересохло. Он несколько раз трогал колоду и отдергивал руку; наконец, зажмурясь, вытянул карту из середины и медленно открыл глаза...

Карта была ЧЕРНАЯ — туз пик.

Это означало вооруженное восстание.

Он вернулся в Петроград в первых числах октября (Крупская и Зиновьев, обозлившись, что он не послушал их советов, сбежали раньше); погода была серая, скучная, и моросил мелкий дождик. На душе у него по-прежнему было пасмурно, но он бодрился. Меж тем подготовка к перевороту шла полным ходом: Дзержинский запасал кокаин и спирт, Коллонтай будоражила матросов. «Ох, до чего ж мне не нравятся эти матросы, — с тоскою думал Ленин, — они хуже всякого пролетариата... Вдруг Железный Феликс и Красная Лилит их так возбудят, что они не пустят меня к трону? Нанюхавшись, они и зарезать могут... Мало ли у нас было цареубийств? И Железного нельзя недооценивать... Я так до сих пор и не возьму в толк, на кой чорт ему революция... Не может быть, чтоб он не преследовал какой-нибудь своей выгоды. Однако ж я не должен кукситься!» И он сел сочинять «Советы постороннего» — настойчиво подчеркивая, что в случае силового разрешения всероссийской смуты остается как бы ни при чем:

«1. Восстание, как и мюзик-холл, есть искусство. Считать, что восстание не есть искусство, — так же глупо и обывательски-пошло, как утверждать, что мюзик-холл — не искусство. Мюзик-холл несет массам счастье, то же и восстание. Кто скажет, что восстание не искусство, тот не революционер.

2. Три главные силы — матросы, курсистки и пролетариат — должны занять и ценой каких угодно потерь удержать телефон, телеграф, железнодорожные станции, синематограф и казино в первую голову.

3. Смелость, смелость и еще раз смелость, господа большевизаны! Держите хвост пистолетом!»

Отдав статью Крупской на правку, он повеселел. «Главное — добраться до кольца; как только я возьму его в руки — оно придаст мне силы действовать-Прибавим сюда авось и как-нибудь — вот дельце и выгорит».

Десятого октября за чаем на квартире гостеприимного меньшевизана Суханова-Гиммера прошло последнее заседание штаба большевиков. Кроме Ленина, Дзержинского и призрака Троцкого, присутствовали: Зиновьев и Каменев (они помирились, как-то, по-видимому, решив вопрос о сапогах), деловитый и подающий надежды Свердлов (он единственный из всех большевиков, кроме Кржижановского, твердо знал таблицу умножения), Коба Сталин, Шурочка Коллонтай, протеже Дзержинского молодой налетчик Урицкий и еще несколько малозначительных лиц. приглашенных просто для компании. (Надежда Константиновна прийти отказалась, сославшись на мигрень.) Все они были в разноцветных париках, усах, бородках, бакенбардах, в сложном гриме — и с трудом узнавали друг друга... Ленин был не в духе, у него болели зубы, приходилось постоянно полоскать рот водкой, а выплевывать было жаль, — так что к концу вечера он уже смутно понимал происходящее.