Максим Чертанов - Правда

Основной неуспех восстания, конечно же, списали на Троцкого. Но в общем все было скверно. Газеты осыпали большевизанов бранью и насмешками. 7 июля был издан правительственный приказ об аресте Ленина и многих его товарищей. Но о том, кто в действительности учинил все это бесстыдство, как обычно, не было упомянуто ни словом: Феликс Эдмундович всегда умел уходить от ответственности.

— Что, Гриша, пойдем на суд? — храбрился Владимир Ильич. На душе у него было прескверно. Он не думал, что все будет так безобразно... «Может, ну ее к чорту, эту монархию? Я в этой Европе совершенно забыл, что такое Россия. Никакого порядка, и злые все какие-то... Может, в Европе революцийку забабахать? Там бы у меня получилось!» Он с тоской вспомнил о «1-м Интернационале». В России такой фортель, конечно, не прошел бы. Здешние, в отличие от европейцев, ничему не верили — впрочем, и опыт у них был соответствующий...

— Теперь ты признаешь, что мы с Левой и Анатолем были правы? — торжествующе спросил Зиновьев. (Он вместе с Каменевым и Луначарским — такими же отъявленными трусами — всячески отговаривал своих товарищей от вооруженного выступления.) — А то — сапожник, сапожник...

— Ну, признаю.

— То-то же. Теперь ты слушайся меня, — с апломбом заговорил Зиновьев. — Ни в какой суд мы не пойдем. Лично я не желаю оказаться в камере, пойми!

— Да понимаю, понимаю. Неужто ты думаешь, что кто-то хочет оказаться в камере?

— От желающих отбою нет, — возразил Зиновьев. — Луначарский, например... Он надеется, что судебный процесс даст ему возможность прочесть принародно пару поэмок. А нам надо скрыться, перейти на нелегалку. Помнишь, ты как-то говорил про шалаш?

— Какой еще шалаш?!

— Есть у меня на примете один комфортабельный шалашик на берегу прелестного озера. Хозяин там — некто Емельянов, надежный человек и сдает недорого. Переоденемся пейзанами, будем вдвоем целыми днями стрелять ворон и играть в дурака.

— Зачем же вдвоем? — живо возразил Владимир Ильич. «Пойдут пересуды, сплетни... И через сто лет непременно найдется какая-нибудь сволочь и напишет какие-нибудь пакости...» — Давай возьмем Надю и Леву.

— С Левой я разругался: он с Луначарским и прочими дураками в тюрьму собирается. А Надя не даст ни поохотиться, ни поиграть спокойно...

— Ладно, поедем, — сказал Ленин. Ему и в самом деле не хотелось видеть перед собой полные упрека глаза Крупской.

И они поспешно принялись за тайные сборы; но накануне отъезда их подкараулил вездесущий Феликс Эдмундович и потребовал, чтобы на отдыхе Владимир Ильич, взяв за основу, разумеется, макиавеллиева «Государя», написал хороший, умный трактат о государстве. Дело в том, что Феликс Эдмундович намеревался немедленно после взошествия на престол издать собрание своих (т.е. преимущественно Крупской) сочинений. И он вручил Ленину толстенную тетрадь в синей обложке... Тот пытался сопротивляться, но Дзержинский с усмешкой поистине дьявольскою осведомился:

— Вам угодно, господа, чтоб о вашем уединенном пребывании в райском шалашике ходили разговоры?

Зиновьев скромно промолчал, а Владимир Ильич, насупившись, сказал:

— Хорошо, почтеннейший. Напишу. Только ежели выйдет не то, что вы хотели, — пеняйте потом на себя...

В первые дни пребывания в Разливе старые друзья, естественно, про книгу забыли думать: ночами напролет они резались в карты, а днем в крестьянской одежде, с косами на плечах выходили из шалаша гулять или же, удовлетворяя охотничью страсть, стреляли в лесу ворон и зайцев. Из-за этой страсти однажды с Зиновьевым даже случилось происшествие, которое могло бы иметь роковые последствия: бродя с ружьем, Гриша нарвался на лесника, придравшегося к нему за незаконную охоту в казенном лесу. Лесник уже намеревался отправить браконьера в местное лесничество для установления личности, когда Зиновьеву, весьма кстати вспомнившему о Сталине, пришла блестящая мысль притвориться глухонемым: на все вопросы лесника он отвечал мычанием и жестикуляцией, а подоспевший на выручку Емельянов объяснил леснику, что этот немой парень нанят им в косцы; лесник выругался и отпустил их... Короче, было весело. Однако чем ближе был срок возвращения к цивилизации, тем чаще Владимир Ильич вспоминал угрозу Железного. «Придется таки написать этот чортов трактат, — думал он, — но как?! Как это делается? Хоть бы Луначарский был где-нибудь под рукою... Угораздило ж его в тюрьму пойти...»

— Григорий, что же нам делать? С чего начать?