Исабель Альенде - Ева Луна

— Понимаешь, телесериалы — это как религия. Нужно просто верить в них, — заявила Мими между двумя злобными монологами Алехандры. — Стоит начать их анализировать — и все: никакой тайны, никакой магии, все рушится в одну секунду.

Она постоянно убеждала меня в том, что придумывать сюжеты наподобие истории Белинды и Луиса Альфредо может любой, а я с большим правом, чем все те, кто этим занимается. Кто, как не я, провела долгие годы, бесконечно слушая эти басни по радио на кухне. Как я верила, что все это правда, и каким разочарованием было постепенное осознание того, что в жизни все бывает совсем не так. Мими в подробностях расписывала мне несомненные преимущества работы для телевидения, где, действуя с умом, можно было пристроить любой бред, любую дурацкую историю, где любой, самый неправдоподобно описанный герой мог задеть за какую-то чувствительную струнку застигнутой врасплох и не ожидающей увидеть такую чушь публики. Далеко не каждая книга могла найти своего читателя с такой легкостью, как фильм или сериал — зрителя. В тот вечер она пришла домой с дюжиной пирожных и большой тяжелой коробкой в подарочной упаковке. Там оказалась пишущая машинка. Это тебе, начинай работать, сказала Мими. Мы почти до утра просидели на кровати: пили вино, ели пирожные и до хрипоты спорили о будущем идеальном сюжете, о тех страстях, которые будут бурлить в сердцах наших героев, об их свадьбах, разводах, внебрачных детях, о добрых и злых, богатых и бедных, — в общем, о том фильме, который захватит внимание зрителя с первого же кадра и не отпустит его вплоть до финальных титров последней, самой душещипательной серии — двухсотой. Уснули мы, опьянев от вина, облепленные кремом и сахарной пудрой, и снились мне в ту ночь ревнивые мужчины и слепые девушки.

Я проснулась ни свет ни заря. Начиналась среда, очередной день — нежаркий и вроде бы чуть дождливый, в общем, ничем не отличавшийся от других дней моей жизни. И все же даже сейчас, спустя много лет, я считаю тот день особенным, специально выделенным судьбой для меня и преподнесенным мне в подарок. С тех пор как учительница Инес научила меня выводить буквы на бумаге, я писала почти каждый вечер, но тот день был каким-то особенным: я поняла, что настало время менять ход всей моей жизни. Я приготовила себе крепкий кофе и устроилась за столом, поставив перед собой пишущую машинку. Лист бумаги, вставленный в каретку, был девственно-чистым, как простыня, отглаженная и накрахмаленная специально для того, чтобы заниматься на ней любовью. Я вдруг ощутила какое-то особенное, новое для меня чувство, словно легкий бодрящий ветерок пробежал по моему телу — изнутри, под кожей, по венам и по костям. Я почувствовала, что эта страница ждала меня вот уже двадцать с чем-то лет, с того дня как я появилась на этом свете, а я, наверное, всю жизнь ждала этого дня и этого мгновения. Почувствовала, что теперь моей единственной настоящей работой будет собирание разбросанных по всему миру, порой спрятанных, а порой просто висящих в воздухе на самом видном месте, историй и превращение их в мои собственные сказки. Я напечатала свое имя, и в следующую секунду нужные слова сами пришли ко мне: они лились сплошным потоком, и вот уже один поворот сюжета стал цепляться за другой, и повествование начало развиваться словно бы само собой, как будто вне зависимости от моих желаний и решений. Герои один за другим выходили из тени, где прятались столько лет, на свет этой сумрачной среды. Каждый из них был готов стать действующим лицом любой сказки, у каждого было четко прорисовано лицо, прописан голос, каждый нес в себе клубок страстей и стремлений; сами собой, словно без моего участия, выстроились в строгом порядке воспоминания, хранившиеся в генетической памяти, — воспоминания о событиях, случившихся еще до моего рождения. Бок о бок с ними в одном строю стояли образы, запечатлевшиеся в моем сознании с самого детства. Я вспомнила истории, которые рассказывала мне мама, когда мы с ней жили среди безумцев, раковых больных и забальзамированных трупов профессора Джонса; рядом с ужаленным ядовитой змеей индейцем встал неизвестно откуда взявшийся тиран с изуродованными проказой руками; затем я вывела из небытия старую деву со снятым скальпом, как будто бы ее волосы попали в безжалостные колеса какой-то машины; я придумала вельможу в роскошном бархатном кресле, араба с великодушным и щедрым сердцем и множество других людей, судьбы которых оказались в моем распоряжении, и я могла пользоваться ими как считала нужным, подчиняя их жизни своей воле. Постепенно прошлое стало превращаться в настоящее, а завладев этими двумя третями времени, я смогла захватить и получить в свое распоряжение даже будущее; мои мертвецы обретали новую жизнь и иллюзию вечности; я соединяла людей, которые были разбросаны во времени и пространстве без всякой надежды когда-нибудь встретиться; все, что годами, а то и веками скрывалось под пеленой забвения, мгновенно обретало четкие контуры, становилось видимым и осязаемым.