Марина Москвина - Крио

Еще недавно одно только слово его приводило в действие непоколебимые силы множества вселенных, звук его голоса подобен был тысяче громов, он проповедовал простому народу, как Франциск проповедовал камням. И в крупнокалиберности его виделось всем что-то сверхчеловеческое – в чистоте этих линий и простоте.

Теперь государственные заботы сломили богатырский организм, у Панечки заболело сердце от вида постаревших и ослабевших Ильичей.

Те вскоре утомились, присели на скамью в беседке. Особочтимый сидел безмолвный, как неприрученный зверь. Хоронясь за деревьями и кустами, Панечка прислушивалась к биенью пульса его и току крови, пока Стеша не подала голос.

К ним подошел Дмитрий Ильич.

– А где Макар?

– С Иваром в городки играет.

– Крестница не спит? Возьму ее на пять минут, Володе покажу. Я про нее рассказывал.

Дмитрий Ильич приблизился к беседке, где вождь мирового пролетариата с сестрами отдыхал на скамье, и, держа Стешу солдатиком, что-то говорил, а все смеялись.

– Ну, спасибо, кума, – сказал он, возвращая девочку, – насмешила всех Степанида, а брату сейчас полезно посмеяться…

Эхо войны все еще звучало в голове Ботика, но реже снились черные живые елки, железный стук поездных тележек, резкие окрики часовых, реже стал просыпаться в середине ночи, только если заплачет дитя.

У Маруси родился сын, которого нарекли благозвучным именем Герман, второй. Первый не выдюжил всей полноты мира, умер младенцем без имени от скоротечной лихорадки. И еще большей радостью стало прибавление в виде Геры, уж не он ли послужил причиной перемены в их судьбе – через два года они окажутся в Германии.

А через год отправилась тихо в селенья вечные Ларочка, не проснулась утром, на ее лице играло весеннее солнце, пробиваясь сквозь занавеску, но, как оно ни силилось согреть уснувшую, не смогло.

После похорон матери Боря стал тяжелее, из Управления возвращался под хмельком, опять вспоминал Сибирь, говорил: Маруся, надо ехать отсюда, ехать куда-то, все равно куда, так перемрем все здесь, – глядя на вишневое дерево, сбросившее листья.

В августе 1927-го в Управление пришло письмо из Центра, где содержалась настоятельная просьба отправить Бориса Таранду в Москву в распоряжение Орграспредотдела ЦК ВКП(б).

Боря собрал чемоданчик, обнял жену, поцеловал Геру (как устроюсь – вызову, жди депешу), и в путь. Застучали опять железные тележки, легче стало от этого стука на душе Ботика, он смотрел в окно поезда, ладонью протирал запотевшее стекло, и сквозь сырую муть возвращалась в его душу какая-то лихость, ощущение вольности и вместе с ней полноты жизни.

Стеша родилась третьего июня 1923 года. Две недели Паня с Макаром придумывали ей имя – листали календари, вспоминали гордые имена героев мировой революции, потом отчаялись и решили устроить «совет в Филях», вместо крестин провернуть «октябрины».

На воскресенье пригласили гостей. Тут как раз очень кстати прибыла из деревни Марфа Демидовна, привезла для внучки деревянную качку, украшенную резьбой и разрисованную – дело рук протвинских плотников. А для родителей гостинец – пшено в наволочке и сушеные грибы.

Марфа собственноручно нажарила оладий с грибной подливкой на той же чугунной сковороде, которая у меня и сейчас в строю, бессменная и доподлинная, уж больно до революции делали нетленную хозяйственную утварь.

Стали подходить гости, курили у окна, заглядывали вниз в переулок – с четвертого этажа были видны площадь, Страстной монастырь, часть Тверского бульвара с памятником Пушкину, трамваи…

– Брат твой, Макар, идет – Ваня!

– Герц появился…

– Где?

– Да вон, на извозчике. Слезает…

Дмитрий Ильич вошел нарядный, в жилете, шелковом галстуке – с букетом лиловых ирисов.

– Из оранжереи Рейнбота, – сказал, вручая Панечке цветы; Горки до революции принадлежали Рейнботу, московскому градоначальнику.

Приехали Бубнов, Андрей Могильный, Стас Дольский, Карпухин, Василий Григорьевич Шумкин (Фу-фу), по-соседски заглянул на огонек будущий директор завода Иван Лихачев, с некоторых пор он тоже поселился в доме Нирнзее, – товарищи Макара по революционному подполью, бывшие политзаключенные, друзья по тюремному «университету», по вологодской ссылке…

Пока Паня пеленала и кормила дочку, Макар за столом держал речь. Он говорил, что вообще-то ждал сына, поскольку была у него идея назвать ребенка Макаром, «чтобы наш Макар Макарович Стожаров дожил до коммунизма».