Марина Москвина - Крио

Макар был весельчаком, балагуром, такое редко выпадает по нынешним временам. Кто ж знал, что эти морхотники победят? Они и сами не ожидали. А теперь краснобайствуют, ходят с портфелями, корчат из себя начальников.

Между прочим, во время операции, когда он вынимал из Макара пулю, засевшую в нижней доле правого легкого, случилось происшествие – настолько удивительное, что Малобродский даже не стал об этом распространяться. Одна лишь Маруся была при этом случае, да она не из болтливых; словом, во время операции Макар… исчезал из виду – то у него рука пропадет, то другая…

Нет, ежели сутками не вылезать из операционной, и не такое почудится, но у сестрички до отправки на передовую психика была в норме, так вот Малобродский помнил ее изумленные глаза, когда он трогал руками то место, где должна обитать вершина Макара, – там зияла пустошь. (Глядь, оно все возвратилось, твердое, материальное: череп, обтянутый эпидермисом, и четыре конечности, полностью укомплектованный субъект.)

За ним ее, что ли, на фронт потянуло или от одного безутешного отчаяния, кто их разберет. Ясно, что этот саврас без узды, не вполне облеченный плотью, все карты ей смешал. Ладно, Борька вернулся, и дело двинулось на поправку. Как после этого не верить в целительную силу любви? Маруська очнулась, окрепла, взгляд стал осмысленный, ясный, язык чистый. И Аделаида вернулась к жизни, она ведь красавица была, а тут Дора Блюмкина звала ее фэртэлэ , четвертушка курицы. Они с матерью Борьки по очереди ей суп варили, носили пирожки с картошкой.

– Ты мне гляди, сукин сын, – предупредил Малобродский Ботика, – обидишь Мусю, я тебе покажу, почем сотня гребешков!

Но тот пылал страстью прямо гибельной, Исаак был на свадьбе у них посажёным отцом, теперь ждут ребеночка, жизнь продолжается…

Огромный врач Малобродский, человек-гора, такая грудная клетка объемная, руки волосатые, львиный рык, казалось, что у него на холке львиная грива, и весь он покрыт волосами с макушки до пят. Порой он нарочно растопыривал пальцы – короткие толстые фаланги – показывал всем свои страшные увесистые гроздья, два весла, две мотыги, поражая свидетелей этого ужасного чуда, что такими конечностями можно творить «ювелирные» операции.

Притом Исаак Аркадьевич виртуозно играл на гитаре. Немало времени провел он на перепутье, размышляя, чему посвятить себя: хирургии либо карьере музыканта – и выбрал медицину. Но сердце Исаака было отдано искусству. Ему, как верховному грозному божеству госпиталя и восстановителю жизни, закатывать музыкальные вечера несподручно, так он звал Иону с Биньомином, ценя их музыкальный тандем. И, конечно, сам присутствовал на концертах для раненых и медперсонала.

А когда начиналась музыка, Малобродский тут же засыпал, клоня свою большую голову на грудь. Чтобы не будить хирурга, музыканты старались играть вполсилы.

Ботик осваивал военное дело, политически подковывался, выполнял директиву Высшего Военного совета: оборонять от возможного вторжения кайзеровских войск демаркационную линию на фронте Великие Луки – Старый Оскол. Вроде все было тихо, и Ботик втянулся в службу, крепко-накрепко усвоив главную армейскую заповедь: «Боец обязан иметь бравый молодцеватый вид и знать номер своей винтовки». Правда, на десять солдат винтовка была одна, остальные тренировались палить из палок с большим пальцем вместо затвора!

А что не служить, если всякий нижний чин от казны получает пищу, жалование, амуницию, белье, одежду, мыло и табак. По крайней мере, было обещано: горячая пища – обед и ужин. Хлеб печеный два с половиной фунта, чаю три четверти золотника, сахару пятнадцать золотников, табаку четыре золотника. Жалованье семьдесят пять копеек в месяц, амуничные деньги сорок пять копеек в год. Белье: две рубахи, двое исподних брюк, портянок несколько пар, два носовых платка, один утиральник, пару сапог в готовом виде! Шинель, мундир, шаровары и фуражку гарантировали, но так и не нашли, велели в своем приходить. Зато обедом кормили, а ужинал Ботик дома, окруженный уютом и мирным покоем.

То была странная пора, Ботик говорил мне, я бы назвал ее месяцами завороженности. Все там по-прежнему живо для меня, но абсолютно призрачно, как во сне, когда ты не вполне ощущаешь свое присутствие, и память блуждает по целой жизни, выхватывая родные лица, большие радости и невообразимые печали.

Иногда мне кажется, Ботик говорил, жизнь, которую я рассказываю, она более реальна, чем та, которую я на самом деле прожил; в июне случилась ужасная вещь. Маруся упала с лестницы и потеряла ребенка. Ее уложили в перевязочной, одинокую, отчаявшуюся. За мной кого-то послали, я кинулся в госпиталь и увидел ее, неподвижную и потерянную, взял за руки и так просидел с ней до утра. Мы разговаривали, но без слов, без мыслей. Иногда она проваливалась в забытье, но разговор не прекращался, все было приторможено – время, война, только исполненный любви покой шел от меня к ней по проводам наших рук.