Марина Москвина - Крио

Образ этого великана мысли, воли и дела должен быть сохранен для грядущих поколений, которые будут в высшей степени довольны увидеть его одухотворенные черты. Ибо воздействие Ильича столь велико, что человек, приблизившись к праху нашего несравненного учителя, может наполниться жаждой борьбы и окончательной победы коммунизма под знаменем Коминтерна».

Слова Енукидзе с их ясным и глубоким смыслом Панечка запомнила, чтобы спустя много лет поведать о своей важной миссии Стеше, когда та немного подрастет и она поведет ее в Мавзолей.

Но пока это чистый эксперимент, невиданный, небывалый, рискованный, под грифом «Совершенно секретно!». Поэтому первое, что она сделала на новом месте: со всем подобающим смирением подписала бумагу о неразглашении тайны бальзамирования Ленина.

С тех пор в приемной Моссовета у нее вечно толпились люди: кому выписать спирта, кому новые халаты, перегорели кварцевые лампы – к Пелагее Федоровне, формалин некачественный – к Пелагее, разместить в гостиницах иностранную делегацию из Египта, откуда-то прознавшую об увековечении облика вождя мирового пролетариата, – к Пане. («Мало им своих Рамзесов и Тутанхамонов!» – удивлялся Стожаров.)

Каждую неделю заседания Комиссии, где зачитывали сводки о состоянии вождя, его сохранности, его, если можно так выразиться, «здоровье».

Караульщица своего недвижного имущества, Панечка постепенно входила в самый эпицентр фантастического проекта, сидела в президиуме, перебирала бумаги, а выступала в конце заседания, строго по существу – по финансам и снабжению.

В первую же ночь, когда шофер Ленина Степан Гиль на автосанях «Роллс-Ройс Сильвер Гоуст Континенталь» принес из Горок скорбную весть о том, что неумолимые законы природы остановили сердце вождя пролетарских армий, когда герои и хранители сопроводили бестелесный дух Ильича в ясные арийские области, – плоть его была подвергнута вскрытию и бальзамированию, которое произвел профессор Московского университета Абрикосов, имея перед собой несложную задачу: сохранить усопшего на ближайшее время до предания земле.

Утром тело Ленина перевезли из Горок в Москву в Колонный зал Дома Союзов. И уже навеки пребудут памятны леденящие дни, когда при двадцати восьми градусах мороза рабочие от Бромлея, второго трамвайного, текстильщики, железнодорожники, металлисты, оружейники, почтовики, швейники, типографщики, деревообделочники, все те, кто дышал с ним одним воздухом и жил в одной атмосфере, простаивали часами на смертной стыни, стремясь увидеть облик своего единственного и неповторимого, отдать последний долг, запечатлеть любимые черты.

Мудрец революции покоился в центре на постаменте, задрапированном красными полотнищами. Над ним раскинули шатры вечнозеленые пальмы и лавры, кругом было много зелени, растений и живых цветов. Ильич любил цветы, любил зелень.

Яркие электрические люстры окутаны темным крепом. Словно отлитые из стали, по четырем углам возвышения застыли красноармейцы. На пути следования публики, которая тянулась черной лентою сплошной, цепью выстроились караулы воинских частей Московского гарнизона.

У гроба осиротевшие Надежда Константиновна, сестры Анна, Мария. Бок о бок с Дмитрием Ульяновым, как в девятнадцатом в боях за Крым, стоял в почетном карауле Макар Стожаров.

Руководящее ядро партии, ее могучий первоэлемент, склонило сокрушенно боевые знамена. Столпились у изголовья ратники революционного труда: осунувшийся Зиновьев и непривычно грустный Бухарин, главком Каменев с лихо подкрученными усами, окутанный пороховым дымом Ворошилов, Сталин, Калинин, Молотов, Орджоникидзе, Киров, Каганович, Куйбышев, Бела Кун, Подвойский, Фрунзе, Дзержинский; весь оркестр в сборе, в отпуске на юге был один Лев Давыдович Троцкий, которому Сталин умышленно сообщил неверную дату похорон.

Их мертвый дирижер в радужном ореоле, облаченный в костюм цвета хаки, застыл, укрытый гвоздиками, с орденом Красного Знамени на груди.

– Лежал – как живой! – полвека спустя всплескивала руками Панечка. К тому времени мы переехали из Большого Гнездниковского переулка в Новые Черемушки, я училась в третьем классе.

– Лицо его, несмотря на бледность, – Паня говорила, помешивая ложечкой сгущенку в чае, – было точно такое, каким мы привыкли его видеть. У многих товарищей возникло это странное ощущение: сейчас он встанет, что-то скажет, улыбнется, и вместе с лукавой усмешкой, которую не забудет никто, кому выпало счастье увидеть ее, набегут знакомые морщинки у глаз.