Тургрим Эгген - Декоратор. Книга вещности.

До меня подобного не делал никто. И не сделает. Ни одна женщина на протяжении многих веков не удостаивалась такого памятника, как Сильвия. Разве можно даже близко сравнить убогое стандартное надгробие с дурацкой надписью — и Тадж-Махал? К тому же воздвигнутый в доме работы архитектора Арне Корсму?

Мало-помалу моя любовь к ней дала плоды, но теперь настала минута простой, зато исполненной достоинства церемонии прощания. Лишь я и она, вдвоём, прежде чем я передам её хозяину дома.

Своим, прямо сказать, непевческим голосом я исполняю всё, что помню из «I Will Always Love You» Уитни Хьюстон, чего ж ещё? В огромном помещении звук дребезжит одиноко и сбивчиво, но прочувствованно, и я тяну песню, пока голос не прерывается плачем. В свете того воистину великого творения, которое, я вижу, мне удалось создать, сентиментальность вполне простительна. Впервые я сумел выразить свои чувства в форме и материи, и теперь они подавляют меня своей силой.

Затем я всё убираю, мою, прохожусь пылесосом.

По дороге домой я заезжаю в круглосуточный ларёк с кебабами и наконец-то набиваю живот. Не помню, когда в последний раз ел так потрясающе вкусно.

Завтра буду наводить глянец, шкурить и красить в девственный, матово-шёлковый белый цвет. Ну и сожгу кой-какой мусор.

В какой-то момент меня начала беспокоить полнейшая тишина в квартире наверху. Хотя соседка вроде собиралась на Лефкас. Я стал тревожиться за попугая, как бы он не изнемог от жажды или не грохнулся с жёрдочки, околевши с голоду. И что с цветами? Потом она наконец вернулась. Нам снова слышна музыка.

Мы с Катрине собираемся к Карлу-Йоргену Йэверу на церемонию освящения. Сначала я отнекивался, ссылался на якобы застенчивость. Но он и слушать не пожелал и дошёл до глухих намёков, что пока я ещё не получил гонорар, мне не след отказываться во избежание последствий. Теперь мы наряжаемся. Будет приём-коктейль, насколько я понял. В кои-то веки мне нечего надеть.

Я колупаюсь в спальне, натягивая пару брюк, которые хотя бы имеет смысл примерить, когда входит Катрине. На ней обворожительное серое шёлковое бельё от La Pinga и нижняя юбка в цвет. Катрине в последнее время заметно похорошела. Она превращается в зрелую женщину так эффектно. Правда, появилось в ней нечто неуловимое, чужое, я чувствую, что оно закрыто для меня, раньше такого ощущения не возникало. Она меняется, и я не могу предсказать, в какую сторону.

Сейчас она к тому же говорит нечто загадочное:

— Пока тебя не было, звонил твой отец.

Я застываю как был, одна нога в брючине, другая снаружи.

— Катрине, ты о чём?

— Звонил твой отец. Из Копенгагена.

— У меня нет отца, — отвечаю я.

— Извини, но с кем же я тогда разговаривала? Ты думаешь, он тебе не родной, отчим?

— Какой отчим, мама больше не выходила замуж. Честное слово, я не знаю, с кем ты разговаривала.

Катрине хохочет.

— Ну и шуточки у тебя, Сигбьёрн! Между прочим, я разговаривала с ним и раньше. И ты тоже, совсем недавно. Короче, он просил напомнить тебе, что будет в Осло на следующей неделе и что вы договаривались вместе пообедать в «Театральном кафе».

— В «Театральном кафе»?

Только это я и в силах вымолвить. Из вихря мыслей, порождённых этим шокирующим известием, обосабливается одна — брюки не те, поэтому я стягиваю их и стою в комичном виде: белая рубашка, трусы-боксёры и носки. Когда вся одежда приблизительно одного цвета, она без труда комбинируется, но легко путается.

— Что-то не так? — спрашивает Катрине. — Он просил, чтобы ты заказал столик. На четверг или пятницу.

Катрине оставляет меня и скрывается в ванной. Я ищу нужную пару брюк и не нахожу; тогда я выкидываю одежду из шкафа кучей на пол. Вид учинённого мной погрома отрезвляет меня, будто бы ключиком завели сознание.

Отлично. Предположим, мой отец жив. Тогда, наверно, и Сильвия жива?

Самосознание не замкнуло. Расправляя брюки и аккуратненько складывая их на кровати, я напоминаю себе, что речь идёт вот о чём: реальностей две, если не больше. В одной оба они, Сильвия и отец, мертвы. В другой оба живы. А не может это работать так, что если отец жив, то Сильвия, соответственно, мертва? И наоборот: если Сильвия жива, отец нет? Возможных комбинаций четыре. Одновременно все они правильными быть не могут, верно? А нет ли ещё и такой связи: при наличии условия один и/или два камин в доме Йэвера будет выглядеть так или эдак? Или это третья переменная, увеличивающая число возможных комбинаций до двенадцати?