Тургрим Эгген - Декоратор. Книга вещности.

— Краснота. Много-много красного. Вся стена.

— Где?

— Дома. В доме, где я рос.

— В свинарнике? — уточняет она и хмыкает.

— Не в свинарнике. Хуже. — Сейчас ей не надо хмыкать.

— И сколько тебе лет?

— Четыре или пять, и вся стена красная.

— От чего? От крови?

— Да, от крови. Но сперва я вижу, какая она красная. Вначале цвет, понимаешь? Из всего я помню только красный цвет.

Сильвия садится на диване. Похоже, ей не по себе.

— Чья кровь?

— Моего отца. Его уже унесли. Видишь ли, этого я не помню: нам запретили соваться вниз. Но мне рассказали. Я слышал хлопок, и мать крикнула, чтобы мы не выходили из комнаты. Мы с братом. Труде была ещё крошкой, и она всё плакала, плакала. Это я помню, потому что потом Хьелль Турлайф взял её на руки, и она была вся красная. Хотя не такая красная, как стена.

— Боже, Сигбьёрн! А что случилось?

— Этого я никогда никому не рассказывал. Ни Катрине, ни психотерапевту. Хотя он-то, наверно, знает — у них же есть данные и всё такое, но я никогда не рассказывал ему, как я это пережил. Что это для меня значило.

— А что произошло?

Я допиваю остатки тепловатого кофе с виски.

— Мой отец был рыбаком, ходил на промысел в Северное море. Он уезжал на Север, в Трумсё, и не показывался подолгу, месяцами, и мать решила, что у него кто-то есть. Не знаю, было ли так на самом деле. Не исключено. Когда я увидел, потом уже, его фотографии, я подумал, что вполне возможно. У него такое масло в глазах, знаешь? Я его не унаследовал. Короче говоря, в тот вечер, о котором речь, они, когда уложили нас, начали ссориться. Он только вернулся из отлучки. А дома у нас было духовое ружьё, потому что мать боялась зимой по ночам оставаться одна. Она взяла его...

— Ужас! — вскрикивает Сильвия.

— Понимаешь, а мать, по сравнению с отцом, была маленького роста, и ей пришлось для верности стрелять снизу вверх. Поэтому-то вся стена и оказалась красной. До потолка. Вся-вся стена. Когда они ушли, я спустился вниз и увидел. На другой день уже всё замыли, конечно.

Сильвия ничего не говорит, только таращится на меня. Её непотушенная сигарета вывалилась из пепельницы и лежит на столике от Ногучи. Я наклоняюсь, кладу её в пепельницу, смахиваю пепел, приятный на ощупь, в подставленную под край стола правую ладонь и вытряхиваю его в мусор.

— Так что красный цвет угнездился где-то глубоко-глубоко во мне. И к нему мне не подступиться. Я понимаю, что мне с этим жить. Верно?

Теперь у неё глаза на мокром месте. Мы поменялись ролями. Странно, но, выложив всё, я чувствую глубокое успокоение. Даже приятно докопаться до этого, до красноты, и снова поворошить её. И сил будто прибавилось. Ну это, положим, заслуга Сильвии. Но моей любви к ней это не убавляет.

— Иди сюда, — манит Сильвия, освобождая мне местечко на диване. Я тихо и послушно перехожу к ней и сажусь рядом. Она кладёт руку мне на шею и притягивает меня к себе, так что теперь моя голова покоится у неё на коленях. Тепло, мягко, я зажмуриваюсь. Так мы сидим. Она не знает, куда девать левую руку, и принимается гладить меня по груди и животу, вниз-вверх, как заведённая, пока это не начинает даже раздражать.

— Сигбьёрн, — цедит она полушёпотом, — если ты скажешь, где у тебя спиртное, я схожу, ладно? А ты лежи. Я вернусь, и мы сядем точно так же. Тебе принести?

— Да, пожалуйста, — отзываюсь я и рассказываю, в каком шкафу что. Сильвия уходит и возвращается с коньяком. Разлитым в простые стаканы. Она ставит их на столик и усаживается точно как прежде, как и обещала, моя голова снова у неё на коленях. Даже левая рука начинает движение с того места, где успокоилась.

— И что стало с твоей матерью? — спрашивает она.

— Её посадили. Но ненадолго. Бабушка приехала и жила с нами, чтобы нас не упрятали в детдом. Мне кажется, мать вернулась уже через три года. Не больше. Это такая малость за убийство. Там она ударилась в религию.

Не помню, чтоб когда-нибудь лежал так хорошо, но плохо, что не видно её лица. Грудь загораживает.

— Я тебя не вижу, — говорю я.

— У всего свои минусы, — улыбается она. — А так?

Она наклоняется ко мне и придавливает половину моего лица сиськой, тяжёлой и тёплой, затянутой мягким красным шерстяным свитером. А сверху надо мной её мордаха, я вижу ноздри, комки туши на ресницах, а нижняя губа мясистая, изогнута в улыбке. У неё обалденный двойной подбородок.

— А как твоя мать теперь?

— Хуже, чем до тюрьмы. Теперь она одновременно истеричка и истовая христианка.

Тут Сильвию разбирает смех. Я лежу так, что чувствую, как трясётся всё её тело. Потом она отстраняет лицо.