Маша Царева - Женщины Никто

Тогда Роберт ушел, грустно попрощавшись. И две недели от него ничего не было слышно. Ни звонка, ни эсэмэски, ни электронного письма. А потом она его встретила, случайно, на каком‑то приеме. И он был с девицей. Моделью. Высоченной, рыжей, кудрявой, напичканной силиконом. Он что‑то ей рассказывал, а она так смеялась, как будто бы кладбищенская ворона каркала. А увенчанные длиннющими акриловыми ногтями пальцы подбирались к его ширинке, и Роберту это явно нравилось. Полину он даже не заметил. А у нее словно открылись глаза. Она‑то надеялась, что он тоже переживает, обдумывает, взял тайм‑аут, чтобы в себе разобраться. А он… И с этим мужчиной она надеялась встретить старость? И его сердце она надеялась растопить? И ему она рассказывала самое сокровенное? И его ребенка она носит под сердцем?

В тот вечер Полина напилась, а на следующий день сделала аборт. Гинекологине она потом так и не простила, что та не попыталась ее отговорить, не видела, в каком Поля состоянии, не идентифицировала безмолвную истерику.

— Я больше не хочу иметь детей, — сказала Полина. — Никогда.

— Ну что вы, вы же еще совсем молодая.

— Неважно. Я так решила. Я плачу вам. Или вы хотите, чтобы я нашла другого врача?

Гинекологиня не хотела. Полина Переведенцева наблюдалась у нее уже несколько лет. Ей сделали операцию. Затяжная депрессия мешала понять, что же она натворила. Тогда ей казалось, что любви больше не будет, это невозможно, все скупое тепло, на которое была способна она, московская Снежная королева, уже отдано. А раз так, и женские функции ей не нужны. Без них даже удобнее.

И вот теперь Полина смотрела на море и плакала, не могла не плакать. Все вернулось на круги своя. Она — стареющая одинокая кокотка, никто, ни карьеры, ни семьи, ни одной завалящей мечты, чтобы всеми силами бороться за ее воплощение. А он где‑то веселится с крепкой и смешливой, как сладкое шампанское, Анфисой. И Полина умеет чувствовать только грусть. А он вообще не умеет чувствовать ничего, кроме оргазма.

— Я могу вам чем‑нибудь помочь? — вдруг спросил кто‑то по‑русски.

Поля встрепенулась. она ненавидела прилюдные проявления слабости. Усиливающийся ветер помешал ей расслышать шум чужих шагов. И к ней подкрался загорелый улыбчивый мужчина в шортах и теннисных туфлях.

— Нет, спасибо. Не обращайте внимания, это от ветра.

Зачем‑то он уселся на теплый камень рядом с нею. Как в кино, где в самой сопливой сцене непременно появляется спонтанный спаситель. Полина отодвинулась. Спасители ей ни к чему, да и он совсем не в ее вкусе. Холеный, улыбчивый, дорого одетый, да еще и русский, сразу видно, что избалованный, бабник, в общем, Роберт номер два.

— Жаль, что у меня нет фотоаппарата. Вы так красиво грустите, что я мог бы продать ваш портрет на Сотбис и стать миллионером.

— Обычно все наоборот, я разоряю мужчин.

— Вы проститутка? — поднял брови он.

— Да, — зачем‑то сказала Полина. — Но извините, я на каникулах.

— Да бросьте. Никакая вы не проститутка. Взгляд не тот. А меня зовут Александр, можно просто Шурик, и я так давно не слышал русской речи, что готов вас расцеловать.

— Но откуда вы вообще поняли, что я русская?

— Элементарно, Ватсон, — он кивнул на торчащий из ее сумочки журнал.

Полина улыбнулась и смахнула задержавшуюся на реснице слезинку:

— Мне жаль вас разочаровывать, но я не настроена болтать. Неудачный день, плохое настроение.

— Так может быть, вместе поужинаем? Вдруг я тот самый антидепрессант? Да не смотрите на меня так, не съем. Мне просто хочется по‑русски пообщаться. Я здесь уже второй год торчу. Друзья редко приезжают.

— Зачем же переселились, если уже через два года так ностальгируете? — пожала плечами Полина, поднимаясь. Жаль, но придется отсюда уйти. От таких, как этот «Александр, можно просто Шурик», так быстро не отделаешься.

Но Александр ее удивил:

— Я художник. У меня была своя галерея в Москве, но потом я решил бросить все и перебраться в Италию. Написать что‑нибудь действительно стоящее . Друзья говорили, что я сошел с ума. Помещение, сто метров, почти в самом центре, на Красных Воротах. Продал не торгуясь. Сейчас бы это были совсем другие деньги.

— Вы пытаетесь меня разжалобить?

— Скорее заинтересовать. И заманить ко мне на ужин. У меня здесь вилла, совсем недалеко отсюда. Там работает Лучана, и таких замечательных равиоли…

— Не спешите, — Полина поправила сумку на плече и опустила на глаза темные очки. — Я вовсе не собираюсь с вами ужинать. У меня деловая поездка и вряд ли будет свободный вечер. Что ж… Всего хорошего.