Борис Минаев - Мужской день

«Одесса, улица Ленина, дом 18, квартира 40. Яхимовичу Шурику».

– Колупаев! – сказал я. – Я тебя умоляю. Прекрати это издевательство. Признайся, что никакого склада нет. Я больше не могу.

– Ты чего, Лева? – неприятно удивился Колупаев. – Ты чего, обалдел? Мы только начали! Ведь пойми, днем его искать нельзя! Все же нас увидят! А ночью другое дело. Рассуди головой. Это не так просто.

– Я больше не могу, – просил я. – Пожалуйста, скажи, что это неправда.

– Да как же я могу тебе это сказать? – искренне поразился Колупаев. – Что же, я врать должен?

Тут я окончательно сломался и надолго замолчал.

Мы шли уже довольно долго, сквозь совершенно незнакомые дворы, распугивая кошек, колотя по дверям, пиная пустые емкости и распевая песню: «Наша служба и опасна и трудна, и на первый взгляд как будто не видна!».

Всем этим занимался Колупаев, а я понуро замыкал процессию.

– Так! – сказал Колупаев. – Ну вот, кажется, мы и пришли. Теперь придется немного покопать. Некоторые приметы указывают нам на место захоронения.

– Чем копать? – покорно спросил я.

– Чем? – простодушно оглянулся Колупаев. – А вот... дощечка.

Я сделал несколько копков в мерзлой земле и измерил углубление. Оно было глубиной сантиметров пять. Руки мои дрожали, а из носа текла огромная капля.

Неожиданно я обнаружил, что Колупаева нет.

– Ты где? – заорал я. – Ты где?

...Он стоял метрах в десяти от меня, скрытый тенью от очередного забора, и с интересом следил за моими движениями.

– Лева! – проорал он, и его голос, как и полагается в приключенческих романах, был тут же унесен порывом ветра. – Я понял. Мы опоздали. Видимо, его уже выкопали.

Я медленно встал и сделал несколько шагов.

Колупаев не мог сдержать широкой улыбки.

– Так получилось, Лева! – улыбался он все шире и шире. – Его выкопали, наверное. Ну так получилось. Я тебе не наврал. Гадом буду, умереть не встать.

Наконец Колупаев дико заржал, и я тут же бросился его бить.

Все напряжение и весь страх последних дней выплеснулись из меня в этом диком поступке.

Никогда ни до, ни после я не нападал на Колупаева с этой гнусной и кровожадной целью.

Он сначала вяло отпихивался, очень удивленный моей прытью, а потом, разозлившись, коротко ударил мне по носу.

Пошла кровь.

Я сидел на земле и тихо рыдал.

Колупаев сидел рядом со мной и виновато оправдывался:

– Лева! Ты чего? Ты чего? Ты же сам любишь... все такое... Ты же сам говорил...

Грустно горела единственная лампочка над подъездом, шумел огромный весенний ветер над склоном горы, ведущей вниз, к Рочдельской улице, и я был рад, что все это, наконец, прошло навсегда.

– Ну чего ты, Лева? Чего ты, прям, не знаю, драться полез... Ну даже странно. Ну чего ты, а? – продолжал бубнить Колупаев.

Но я старался не смотреть на него.

Старался изо всех сил.

Однажды я просто шел через двор справа налево. Совершенно не могу вспомнить, зачем я выполнял этот нелепый маневр.

И вдруг я увидел на траве бумажку.

Бумажка как бумажка, мало ли валяется на земле разных никому не нужных бумажек?

Но эта была необычная. Она была чем-то похожа на письмо. Я осторожно поднял, развернул его и прочел:

«Тот, кто перепишет это письмо десять раз, тому будет счастье, он станет красивый, богатый и сильный, он будет жить в Америке и есть акулье мясо, а также грип-фрукт. А кто это письмо выбросит или сожжет, у того будет страшная болезнь, туберкулез, гнойная скарлатина или паралич сердца. Не выбрасывайте это письмо, а перепишите его десять раз, отдайте вашим друзьям или бросьте кому-нибудь в почтовые ящики. Одна девочка переписала его тридцать раз и выиграла в лотерею пять тысяч рублей. А один мальчик выбросил его, заболел и умер. Прощайте. Ваш друг».

Я показал это письмо Колупаеву, и он стал изучать его вдоль и поперек.

Он сел на бордюр, достал лупу и начал разглядывать письмо на просвет, вверх ногами и просто так.

– Почерк женский! – важно сообщил он мне.

– А как ты почерк определяешь: женский или мужской? – заинтересовался я.

– А у них все буквы круглые, у баб, – сказал он мне со смехом. – Такие ровные-ровные.

– А возраст? – заинтересованно спросил я.

– Возраст? – задумался Колупаев. – Ну как тебе сказать, возможно, особа лет десяти или примерно так двенадцати с половиной.

– Ты еще скажи, что особа лет примерно сорока или восемнадцати с четвертью, – возмутился я.

– Дурак ты, Лева! – сказал Колупаев, по-прежнему внимательно разглядывая письмо. – Меня другое беспокоит – оно здесь случайно лежит или для нас?