Борис Минаев - Мужской день

Теперь необязательно было торопиться и бесплодно подгонять себя! Теперь можно заняться подготовкой по-настоящему! Откопать склад! Создать отряд!

Да! Конечно! Создать детский отряд! Вооружить его! И, прежде всего, – принять в его ряды Колупаева, назначить командиром первой роты и начальником штаба.

Я смотрел на Колупаева, веря и не веря тому, что он говорит. Все как-то слишком удачно складывалось.

Слишком хорошо получалось.

С одной стороны, это был какой-то странный, неведомый подарок судьбы. С другой – страшный момент побега (вокзал, билет, хлеб и колбаса, деньги из папиного портмоне) можно было пока отложить: на неделю, на месяц, чуть ли не на год.

Это было слишком хорошо. Слишком! Значит, Колупаев врет? Значит, он каким-то образом узнал о моей тайне и хочет надо мной посмеяться? Или он хочет меня спасти?

Это была такая мучительная минута, что и теперь я вспоминаю о ней с некоторым содроганием.

Я молча смотрел на Колупаева, и он молча смотрел на меня.

Колупаев продолжал мелко подпрыгивать на морозе, гипнотизируя меня своим молчаливым взглядом.

– Какой еще склад? – наконец, спросил я хмуро и недовольно.

– Немецкий, Лева! – радостно запрыгал Колупаев. – Немецкий! Какой же еще, ексель-моксель?

Маленький экскурс в историю. Мы с Колупаевым родились в 1959 году. Казалось бы, война давно закончилась, тем более, на территории нашего города бои не шли, и следы войны давно должны были исчезнуть без следа.

Тем не менее, и в пионерских подмосковных лагерях, и в пресненских дворах то и дело возникали волнующие слухи: о гранатах, минах, закопанных пистолетах, и даже немецких автоматах-шмайсерах, подержать и потрогать которые было вожделенной мечтой каждого человека моего возраста.

Слухи эти были настолько устойчивыми и постоянными, что само по себе предположение Колупаева находилось, как говорится, в порядке вещей. Ничего фантастического в нем не было. По крайней мере, для нас с ним.

– Ну и где он, твой склад? – спросил я его после некоторой паузы.

Колупаев задумался.

– Да тут, недалеко, в общем-то, – задумчиво сказал он, перестав прыгать. – Но ты извини, Лева, я тебе этого сегодня сказать не могу.

– Я тебя понимаю, – сказал я, испытывая странное чувство одновременной любви и ненависти к этому проклятому Колупаеву.

– Не, ну ты пойми, Лева!.. – продолжал молоть языком Колупаев, что было для меня, человека с израненной душой, уже просто невыносимо. – Ты пойми, Лева, что в таком деле нужна повышенная осторожность! А то придем – а там уже другие люди. Или не дай бог, милиция. Мы с тобой туда пойдем попозже. Не сейчас. А сейчас мы с тобой должны договориться.

– Как же ты его нашел? – спросил я его испытующе. – Сейчас же почти зима.

– Ну и что, что зима? – обрадовался Колупаев. – Ну и что? А он был не закопан, его уже откопал кто-то. Там... в одном подвале... короче, смотрю: ящик. И длинный такой, зараза. Ну, думаю, это, наверное, гроб. Гроб, наверное, выкопали, чтоб посмотреть... В общем, не знаю. Такой лежит, понимаешь, гробик, только смотрю, уже такой... приоткрытый. Ну, я это... сплюнул три раза через плечо... заглядываю: батюшки святы!

– Чего святы? – не понял я.

– Да какая разница! – опять запрыгал и заорал Колупаев. – Там автоматы, Лева! Автоматы немецкие! Немецкие! В масле! В промасленной бумаге! Как новые! Я только потрогал, – сразу все понял, сразу взял этот ящик...

– Как же ты его взял? – подозрительно спросил я. – Он же тяжелый?

– Что? – не понял Колупаев. – Да нет, не очень тяжелый. Так себе, средней тяжести. Ну, короче, взял я его и перепрятал! И сейчас он в надежном месте! Ты понял?

– Я понял, – тихо сказал я. – А когда ты мне его покажешь?

– Когда покажу? – задумался Колупаев. – Вероятно, завтра или послезавтра. Но это не точно! Все нужно продумать и организовать как следует.

– А еще кому-нибудь ты скажешь? – осторожно спросил я.

– Ты что! Только тебе, Лева! Только тебе! Мы же с тобой братья! Отцы-основатели! Ёксель-моксель.

Глазами, полными настоящих слез благодарности, я смотрел на своего друга и спасителя.

Да, дорогие читатели, Колупаев спас меня в тот морозный весенний денек, освободил от огромной тяжести, незаметно и подло накопившейся в моей душе.

Мы медленно прошлись мимо нашего дома со стороны Трехгорного вала.

Я как бы украдкой оглянулся вокруг.

Как всегда бывает во влажном морозном воздухе, от мостовой шел пар. Пар шел и от людей, забиравшихся в троллейбус номер 18, чтобы ехать к Белорусскому вокзалу. Обледеневший трамвай почти бесшумно скользил вниз по Шмитовскому проезду.