Борис Минаев - Мужской день

– Конечно, для нас! – воскликнул я. – Это же ежу понятно!

– Ну... если для нас, – сказал Колупаев, – тогда мы поступим с ним вот так.

После чего он взял свою лупу, поймал солнечный луч, и поджег письмо. Письмо сначала задымилось, а потом и вовсе стало красиво полыхать. Как это у Колупаева получилось без всяких спичек – я просто ума не приложу.

– Колупаев! – заорал я с некоторым опозданием. – Ты зачем это сделал? Ты что? Чокнулся, что ли?

В этом месте вы можете подумать, что я испугался заболеть туберкулезом или гнойной скарлатиной. Да ничего я не испугался. Просто мне было жаль вещественного доказательства!

Как же мы теперь будем сличать почерка? Как искать преступника по цвету чернил? Я чуть не плакал от досады.

Но Колупаев только усмехался и глядел орлиным взором вокруг.

История не замедлила продолжиться. Стоило нам часиков в пять вечера вновь выйти к тому же месту, как под ногами у нас уже белел новый листок.

Колупаев достал фонарик (который мы ему подарили на день рождения) и направил на записку. Мы почти хором прочли текст новой записки.

«Эй, вы! Уроды!

Вам же было сказано, что это не просто письмо! Это ПОЧТА МИРА! (В этом месте Колупаев едко усмехнулся.) Его нельзя жечь! Его нельзя рвать! Это вам просто так не сойдет, с ваших вонючих рук! Учтите, что мы объявляем вам войну! (В этом месте Колупаев проницательно улыбнулся.) Теперь вы точно заболеете или умрете! Против вас сплотятся все честные и мужественные сердца! Мысли всех прогрессивных людей, которые переписали это письмо один миллион сто двадцать тысяч триста сорок три раза, обратятся против вас, против ваших грязных мыслей. Даем вам последний шанс! Завтра рано утром вы снова найдете под вашими грязными ногами письмо счастья. Если перепишите его, – мы вас простим. Не перепишете – пеняйте на себя! Не ваш друг».

На следующее утро мы вновь встретились на том же месте.

Никакого письма не было.

– Странно! – сказал Колупаев. – Очень странно. Ну-ка давай пройдемся вокруг дома. Сделаем-ка один кружок.

Мы прошлись мимо дома по Трехгорному валу и снова вернулись во двор. Но письма не было.

– Может, пропало куда-то? – нервно спросил Колупаев. – Давай чуть-чуть поищем. Вдруг оно где-то рядом.

Мы немножко поползали по траве, вытряхнули урны, посдвигали все камни и даже немножко покопали землю там, где она была довольно рыхлая.

Из приоткрытых форточек стали доноситься позывные «Доброго утра».

Зазвучали голоса ведущих, а потом послышался голос Аркадия Райкина.

– В греческом зале! В греческом зале! – повторял Райкин.

Обычно я когда это слышал, сразу начинал беспричинно ржать. Но тут я даже не улыбнулся.

– Ну нет так нет, – с деланым равнодушием зевнул Колупаев. – Пойду позавтракаю.

Вдруг в одном из окон мелькнула любопытная физиономия Бурого. И внезапная догадка пронзила меня. Бурый! Я поделился догадкой с Колупаевым.

– Нет, вряд ли, – сказал Колупаев, немного поразмыслив. – Это же очень вредные люди делают. Чтоб жизнь нам испортить. А Бурый, он разве вредный? И потом он нас боится, мы же отцы-основатели. Нет. Тут какие-то странные личности хотят заговор против нас устроить. Понимаешь?

Я молча кивнул. Заговор точно был, но для чего? К чему? Все пока было покрыто мраком неизвестности...

Прошло несколько дней. Колупаев встретил меня во дворе, отозвал за угол дома и в крайнем возбуждении показал новую записку.

«Здорово, кретины! Как живете, дистрофаны? Понос не мучает? Мы же вас предупреждали: не пытайтесь нас выследить! (Ни о чем таком они нас не предупреждали.) Ни к чему хорошему эти попытки не приведут! И учтите: ваш поступок, когда вы сожгли письмо счастья, не забыт! Вы еще за это поплатитесь, и, возможно, кровью! Скорее всего, вы просто тупые дебилы, которые не верят в нашу силу, а зря. Мы

следим за каждым вашим шагом. И ни одно ваше действие не останется без ответа. Если вы кому-нибудь обо всем этом расскажете, вам крышка. Впрочем, можете рассказывать, нам без разницы. Только помните: все находится под нашим полным контролем! Скоро вы найдете еще одно наше письмо. Если вы выполните все наши инструкции, – мы будем с вами говорить по-другому. Возможно! Но это зависит от вас, круглые болваны!»

Подпись уже была другая: «Секретная почта».

Колупаев тяжело дышал. Он принялся загибать пальцы, чтобы выяснить количество страшных оскорблений, которые содержались в этом тексте, и никак не мог дойти до конца.