Том Роббинс - Натюрморт с дятлом

Несмотря на то что Абен возобновил активную ночную жизнь – по его словам, чтобы перед женитьбой напоследок окунуться в водоворот дискотек, – ежедневные тренировки в домашнем гимнастическом зале поддерживали его в отличной форме. У Абена был мужественной формы нос с семитской горбинкой, его обаятельная улыбка обнажала великолепные зубы – ровные и белоснежные (особенно по сравнению с гнилыми обломками во рту у Бернарда), а шоколадные глаза светились добротой. Его фаллос был длинным, изящным, гладким и изогнутым, как бровь финикийца. В возбужденном состоянии член аккуратно стоял, отклоняясь назад так, что его головка, блестящая и лиловая, как баклажан, почти касалась живота. Абен еще не успел лечь в постель, а принцесса уже ласкала этот восхитительный инструмент, изумляясь его природной гладкости, терлась о него сосками, прижимала к разгоряченным щекам. Бедный Физель едва успел оторвать ноги от пола, как Ли-Шери взяла его член в рот. Когда он кончил, выпустив ей в глотку пульсирующие струи полупрозрачного любовного клея, которым Купидон пытается скрепить мир, принцессе показалось, что ей в горло льется концентрированный экстаз, и от этого ее кровь сладко запела. Позднее тем же вечером Абен занялся ее клитором, проявив необычайную нежность, и когда он собрался обратно во дворец, принцесса намекнула, что встречаться раз в неделю – значит попросту обижать Афродиту. «В конце концов, ты – шейх, а я – рыжая», – шепнула она ему на ухо. С этого дня Абен посещал ее по средам и субботам, и ночи напролет они отдавались любовным утехам.

Ли-Шери неоднократно пробовала убедить себя, что влюблена в него, но в глубине души знала, что любит лишь ту часть его тела, которая находится ниже пояса. И как бы пылко ни защищала Физеля ее устрица, сердце принцессы оставалось непреклонным. В те минуты, когда устрица выражала свой восторг особенно бурно, сердце Ли-Шери мрачнело, хмуро поднимало воротник своего теплого пальто, поглубже надвигало на лоб котелок и, вставив в уголок угрюмо поджатых губ сигарету, долгими часами бродило по темным переулкам портового района. Если сердце не хочет слушать вагину, кого же оно тогда послушает? Вопрос остался без ответа, однако по средам и субботам ночи пролетали в сладострастном упоении, и до тех пор, пока не возникли проблемы с доставкой облицовочного известняка, строительство пирамиды шло с опережением графика.

Мораль определяется культурой. Культуру определяет климат. Климат зависит от географического положения. Сиэтл, где пели моллюски, прятались тролли, блестели ягоды ежевики, Сиэтл, над которым нависли заплатанные небеса, Сиэтл, беспрерывно мывший руки, как проктолог, теперь лежал далеко-далеко от нее – она похоронила его на задворках памяти, на илистом дне глубокого пруда. Теперь принцесса жила у границ огромной пустыни, под печатью солнца. В ее внутренней географии произошли обратные перемены. Из облезлой мансарды она переехала в роскошные апартаменты. Внешний и внутренний мир Ли-Шери поменялись местами. Но означало ли это, что поменялась ее психология? И повлияло ли это как-нибудь на ее моральные устои?

Может быть. Отчасти. И все-таки в сокровенной беспредельности мансарды произошло нечто такое, что если и не перечеркнуло смысл этих перемен полностью, то по крайней мере почти свело на нет их значимость. Принцесса с необычайной чуткостью начала ощущать мир предметов.

Благодаря пачке «Кэмела» Ли-Шери более не могла относиться к предмету с презрением. Благодаря пачке сигарет она излечилась от анималистического шовинизма. И ее знакомые по университету, и просвещенные делегаты экологического симпозиума – те, кто громче других выступал против половой, расовой и возрастной дискриминации, – ежечасно ограничивали в правах неодушевленные предметы, отказывая им в любви, уважении и просто во внимании. Несмотря на то что к каким-то определенным выводам по этому поводу принцесса не пришла, она стала относиться к самому мелкому, самому пустячному объекту так, словно он был живым существом.

Днем, на строительной площадке, она созерцала инструменты с не меньшим восхищением, чем рабочих, которым они принадлежали. Ее ладонь задерживалась на дверных ручках намного дольше, чем требовалось. Она похлопывала огромные гранитные плиты с той мимолетной лаской, с какой обычно гладят подбежавшую дворняжку. Она обращалась с камнями так, будто каждый из них обладал индивидуальностью, а деревянная фляжка, из которой она пила воду, утоляя жажду, стала ей ближе подруги; Ли-Шери бережно касалась губами ее горлышка и была готова защитить ее от посягательств любых недругов.