Том Роббинс - Натюрморт с дятлом

– Все может перемениться. Ты возродил мою веру в романтическую дребедень, а через сорок минут начнет выступать Ральф Надер. Позволь мне задать еще один вопрос: если я олицетворяю всякую волшебную ерунду и закуску для драконов – ну надо же, закуску для драконов! – что олицетворяешь ты?

– Я? Непостоянство, неустойчивость, неожиданность, неупорядоченность, неподчинение закону, дурной вкус, веселье и штучки, которые взрываются по ночам.

– Ну полный набор сорвиголовы! То есть ты взаправду совершал эти ужасные гадости – угонял самолеты, взрывал банки?

– Нет, банки не взрывал. Банки – поле деятельности преступников. Как снаружи, так и внутри. Бунтари никогда…

– Тебя послушать, так бунтари – особенные люди.

– Не то чтобы особенные. Если ты честна, то рано или поздно вступишь в конфликт со своей системой ценностей, и тогда тебе придется отделять правильное от дозволенного. В метафизическом смысле эта проблема заставит тебя взбунтоваться и бежать от самой себя. Америка кишит метафизическими изгоями-бунтарями.

– Из огня да в полымя, так, Бернард? Признаю мужественность этого поступка. Нет, правда. Но, честно говоря, по-моему, ты вылепил себя по какому-то шаблону.

– Вполне возможно. Мне плевать. Каждый любитель ретро-автомобилей скажет тебе, что старые модели гораздо красивее новых, хотя в них и не такие мощные движки. Жертвующие красотой ради повышения кпд получают по заслугам.

– Можешь сколько угодно балдеть от своей роли прекрасного шаблона – чем бы для тебя это ни обернулось, но лично мне балдеть не позволит совесть. И, черт побери, я категорически отказываюсь быть закуской для драконов. Еще неизвестно, кто кого скорее спасет – ты меня или я тебя.

– Я – бунтарь, а не герой и вовсе не собирался тебя спасать. Мы одновременно и драконы, и рыцари, и мы должны спасти себя от себя же самих. Однако даже бунтари исполняют свой долг, и я привез динамит на Мауи, чтобы напомнить экологическому симпозиуму: добро может выглядеть так же банально, как зло. А что касается тебя, гм… Неужели ты думаешь, что я сдержу свои чувства после того, как увидел твои волосы?

Ли-Шери поднесла прядь волос к глазам. Потом, словно для сравнения, она приблизилась к Бернарду, сидевшему напротив, и внимательно изучила один из его кудрявых вихров. Волосы большинства рыжих имеют оранжевый оттенок, но шевелюра Бернарда была огненно-красной. Красный – первый цвет спектра и последний, который доступен глазу умирающего. Это был истинно красный цвет, и он пожарной сиреной ревел над головами Бернарда Мики Рэнгла и принцессы Ли-Шери.

Далее последовала пауза, напряженная и неловкая, которую в конце концов нарушил резкий звук расстегивающейся молнии: Бернард внезапно сунул руку в штаны, проворным жестом шаловливого мальчугана выдернул один волосок и торжествующе поднял его вверх. Волосок пылал, будто медная нить накаливания.

– У тебя есть что-нибудь против этого? – бросил вызов Дятел.

О'кей, приятель. О'кейо'кейо'кейо'кейо'кей о'кей. Опустив руку под стол, на котором лежала карта Гавайев с лишними атоллами, принцесса пошарила в глубинах юбки. Ее пальцы скользнули вверх по бедру к трусикам и выполнили какие-то сложные движения. Ли-Шери дернула. Ай! Черт, больно. Принцесса дернула еще раз. Оп-ля! В ее руке красовался жесткий и кучерявый волосок, красный, как нитка из знамени социализма.

– Что скажешь? – весело спросила она и только тут заметила, что на кончике волоска, будто лягушачья икринка, предательски повисла крошечная капля вязкой жидкости. О Господи, нет! Ладонь принцессы, сжимавшая туалетную бумагу, вдруг ослабела. Комок, кружась, полетел на пол, точно раненая голубка. Щеки Ли-Шери стали такого же цвета, как ее волосы, даже еще алее. Она чуть не умерла со стыда.

– Что я скажу? – переспросил Дятел голосом, полным нежности. – Я скажу, что это может сделать мир значительно лучше.

«В последней четверти двадцатого века резко возросли темпы вертикальной интеграции пищевых конгломератов – в частности, в птицеводческой отрасли. Тем не менее для городского населения Америки невероятно тяжелый, кабальный труд фермеров-птицеводов остается практически незамеченным».

В лунном свете, льющемся сквозь крону огромного баньяна, Герой обращался к массам. В своем недорогом сером костюме и безнадежно-унылом галстуке он точно так же мог выступать не в Лахайне, а где-нибудь в Филадельфии, но говорил он с такой колоссальной убедительностью и прямотой, что от одного звука его голоса мангусты в парке перед публичной библиотекой бросали охоту на пуделей, и даже фурии из шайки Монтаны Джуди, превратившие дневной семинар в кромешный ад, тихо сидели на травке в почтительном молчании. Не считая пары-тройки пластмассовых японских вееров да пересохших губ Героя, единственным шевелящимся объектом в Баньян-парке была дряхлая компаньонка принцессы, которая ряд за рядом прочесывала толпу в поисках своей подопечной.