Наталья Нечаева - Скинхед

— Так это что, я… убил?.. — пересохшими вдруг губами спрашивает Ваня. — Убил и не помню? Так бывает?

— Бывает, брат, — соглашается Путятя. — Тебе сейчас надо знать одно: ты — герой! Эта мысль должна греть твою душу и наполнять восторгом сердце! О твоем подвиге узнают белые братья по всей стране. Мы позаботимся. Про тебя будут рассказывать в организациях, на твоем примере станут учиться новые бойцы! Солдат, потерявший руку в бою за Родину, за Россию! — Голос Путяти крепчает и звенит, заполняя все пространство маленькой комнаты.

Ваня смотрит на вдохновенное лицо гостя, а видит совсем другое: вечер, темно, тихо.

Он уже почти подходит к своему повороту. Почти поворачивает, как пустоту переулка взрезает, как бритва перину, испуганный детский крик, а следом летят, будто неуправляемые пух и перья, другие вскрики, какие-то тяжелые звуки, страшный отчаянный вопль что-то типа «беги!», — и снова звуки, будто рядом играют в футбол и со всей дури лупят ногами по многочисленным мячам. Звуки несутся с противоположной стороны переулка, оттуда, где под старым кленом толстеют три мусорных контейнера и где так любят парковаться навороченные автомобили, приезжающие за детьми в музыкальную школу.

Тишанский переулок так назвали, верно, в насмешку. Потому что в его сонной и мрачной тиши все звуки не просто удваиваются — удесятеряются!

Перину все трясут и трясут, и звуки все сыпятся и сыпятся.

Второй детский вопль, обреченный, жалобный.

«Катька! — вдруг обмирает от ужаса Ваня. — Это же она кричит!»

Уже в следующую секунду в его голове грохочет один-единственный звук — топот собственных ног, обутых в тяжеленные «Мартинсы».

Он с ходу врезается в разгоряченную плотную толпу, колышущуюся у мусорки.

— Ньютон, — звенит празднично-взволнованный голос Костыля, — нашел нас? Молодца! Давай внеси лепту! Прими крещение огнем и мечом!

Костыль выталкивает Ваню вперед, туда, где происходит возня и слышатся удары. В темноте, да еще затененное безглазой стеной, происходящее у бачков не столько видится, сколько угадывается. Ваня понимает: идет настоящая заруба. Только вот — кого с кем?

— Давай! — снова подталкивает Костыль. — Докажи, что ты не Баязитов, а Ватрушев!

«Вот оно!» — радостно понимает Ваня. Он попал на самую настоящую акцию! И прямо тут, в паре метров, идет святой бой за Россию! Против ненавистных чурок! Сколько он мечтал поучаствовать в серьезном деле, сколько просил, чтобы его взяли с собой, и вот наконец!

Он ввинчивается в толпу, впечатывается в чью-то спину. В центре круга, отбиваясь сразу от пятерых или шестерых, колотится какой-то здоровенный мужик. Черные руки и ноги, как метательные снаряды, врезаются в тела обступивших его бойцов. Стоны, хруст, мат, гортанные жуткие крики…

Ваня никогда так близко не видел настоящую акцию..

Черный — конечно, мочат именно черного — отбивается зло и сильно, но он один! А толпа вкруг все гуще, круг все уже!

Ваня бросается в гущу, намереваясь вмазать черному ботинком прямо по яйцам, но тут же оказывается на земле. Черный, видно, отшвырнул кого-то от себя, и боец, не удержавшись на ногах, затормозил об Ваню.

Приземлившись прямо на копчик, ударившись сильно и больно, Ваня тут же вскакивает пружинисто и быстро (тренер в секции не зря учил группироваться и держать любой удар!) и снова оказывается в круге. В голове горячими кувалдами колотятся злость и ярость. Ваня сжимается в комок, готовясь одним прыжком достать врага.

Что? Что такое?

Откуда этот свет?

Черт! Тренер всегда предупреждал: отвлекаться нельзя! Миг может стоить победы. Так и тут. Он и поднял глаза всего на секунду, ухватил в прострел между крышами неведомо откуда взявшуюся огромную испуганную луну, а черный уже совсем не там, куда прицелился Ваня. Промазал…

— Ньютон, — орет сзади Рим, — давай!

Луна сверху горит как прожектор. Дорожка от нее, голубая широкая, упирается прямо в стену. А в центре этой дорожки, метрах в трех от махалова, какая-то жалкая кучка тряпья. Отдельно — серебристый дутыш. Маленький, аккуратненький, Катюшка в таких ходит. На отлете от кучки темнеет какая-то веревка с огромным пышным бантом, то ли голубым, то ли белым, в этом мертвом лунном прожекторе и не понять.

Косичка с бантом, понимает вдруг Ваня. Так это не тряпки?

— Катька! — обмерев, шепчет он. — Катька, вставай..

Мгновенно осознает, что это не она. Откуда? У сестры отродясь не бывало никаких косичек, тем более черных, и никаких бантов — тоже. У нее — кудряшки, легкие, как пух у одуванчиков…