Александр Сегень - Поп

В последнее время он всё чаще слушал тайком советское радио и очень полюбил эту песенку.

– Владыко, а что немцы? Больше не требуют отречься от Патриарха? – спрашивала Мария Михайловна.

– Ну да, не требуют! – улыбался митрополит. – На Страстной седмице мне из Берлина поступили аж две телеграммы. Меня откровенно упрекали и ставили ультиматум: я должен выпустить заявление. И в нём объявить, что я не признаю избрание в Москве Патриарха Сергия Страгородского и считаю Патриарший престол вакантным.

– И что же теперь, после ультиматума? – спросил Редикульцев.

– Пока тихо. Я, конечно, отказался выпустить подобное заявление. Жду, что будет дальше. Не будем о грустном. Весна! Гляньте, как всё снова распускается! Вот благодать Божья! За все грехи человечества Господь мог бы взять, да и отменить лучшие времена года. Например, весну. Кончается зима, а следом за ней – сразу знойное и засушливое лето. А потом, минуя золотую осень, сразу опять морозы, ветры, слякоть. Но нет. Сколько бед люди принесли друг другу, а, гляньте, снова весна красна! Иннокентий Фокич! Спой чего-нибудь для души. Весеннее, погуще!

Солист Большого театра улыбнулся, откашлялся и запел из хора пленников вердиевского «Набукко»:

– Куда это они так гонят? – проворчал водитель, глядя в зеркальце на то, как другая машина стремительно догоняет их, выжимая максимальную скорость. Иннокентий Фокич тем временем продолжал петь:

– Немцы вообще стали весьма торопливы в последнее время, – усмехнулся экзарх. – Скоро драпать, вот и вырабатывают в себе блошиную прыть. Скоро в свой Хаймат! Иннокентий Фокич, спой что-нибудь наше, русское… Ну что ты, в самом деле…

Солист погасил пленников, снова откашлялся и запел:

До Ковно оставалось километров тридцать. Машина с немецкими офицерами поравнялась и стала обгонять, подрезая.

– Ну что они делают, болваны! – выругался водитель.

– А я вон того со шрамом на лице знаю, – сказала Мария Михайловна. – Он из гестапо!

Этот офицер со шрамом высунулся из окна и закричал почему-то по-русски, но с сильным акцентом:

– Проклятий! Проклятий! Слуга немцем! Смерт тебье!

Немецкий джип перегородил дорогу, и в следующий миг немцы открыли огонь. Водитель успел нажать на тормоз и приткнуться к обочине, прежде чем пули прошили его и митрополита. На заднем сиденье, прикорнув друг к другу, мгновенно скончались, получив смертельные раны, бас Редикульцев и его супруга.

Фашисты выскочили из своей машины и ещё раз обстреляли автомобиль митрополита. Вытащили Сергия, удостоверились, что он мертв, стали оглядываться по сторонам. Увидели девушку с корзинкой – литовочку Маритю из деревни Сургантишки, расположенной как раз в том месте. Родители послали её в соседнюю деревню Круонис за дрожжами для булочек – через два дня Марите исполнялось шестнадцать лет. Но немцы и её застрелили. Прямо в голову. Офицер со шрамом громко крикнул:

– Да здравствуй Шталин!

После этого они сели в свою машину и быстро уехали.

Всё это видела другая девочка, Мальвинка, пасшая на откосе коров. Она, окаменев, стояла и смотрела, как фашисты чинят расправу, зачем-то выкрикивая русские слова с сильным немецким акцентом.

Мальвинке было страшно, что они и её увидят и тоже убьют, но она не могла пошевелиться, стояла и смотрела в ужасе, как выстрелили в голову Марите.

Затем гитлеровцы впрыгнули в свой джип и рванули на бешеной скорости дальше в сторону Ковно.

А из Круониса на велосипеде ехала ещё одна девочка Настя…

И из деревни Сургантишки уже бежали люди на место страшной казни…

Отец Александр Ионин видел это, сидя в общей камере знаменитой ленинградской тюрьмы «Кресты». В камере шёл спор между двумя уголовниками. Один говорил:

– Этот поп у немцев шестерил, козлина. Я его ночью на ремни порежу.

Другой возражал:

– Ты-то сам откуда это знаешь? Тебе псы конвойные напели. Ты что, псов слушать будешь?

– Да я по его фасаду вижу, что он предатель Родины.

– Не бойся его, отец, я тебя в обиду не дам, понял?