Александр Сегень - Поп

– Господи, Боже мой! – воскликнул он, вскочил с кровати и стал одеваться. Стараясь двигаться как можно тише, выбрался из своей комнаты. Но куда там, Ева-то была полуночница и как всегда не спала, читала что-то при тусклом свете керосиновой лампы. Раньше за это её часто бранила матушка Алевтина, а теперь некому было сделать даже замечание. Приметливая Ева мигом смекнула, что отец Александр оделся не для того, чтобы сходить по нужде.

– Батюшка, там стрельба, не ходили бы вы никуда.

– Не бойся, я только пройдусь немного, что-то душно мне, хочу подышать, – прошептал батюшка.

Он вышел из дому, сделал несколько шагов по улице и сразу учуял запах дыма. Прибавил шагу, до Торопцевых было не так далеко. Вскоре он увидел и зарево, а когда свернул на другую улицу, его взору предстала вся страшная картина. Дом Торопцевых, окруженный фашистами, весь был объят пламенем. Священник остановился в отдалении и стал молиться о том, чтобы в доме никого не было, чтобы Торопцевы успели убежать и спрятались в храме. У Николая Николаевича ведь имелись запасные ключи. Немцы не расходились, зрелище вызывало в них ликование. Они орали и улюлюкали. Пили из горлышек, стреляли в горящий дом и даже поранили кого-то из своих.

Лишь когда дом, основательно прогорев, рухнул, фашисты стали расходиться и снова пели свою рождественскую песню:

– Schlaf in himmlischer Ruh’!.. [13]

А отец Александр поспешил в храм.

Как жарко он молился, чтобы там обнаружилось всё семейство Торопцевых, целое и невредимое!

Но храм оказался пуст…

Утром люди пришли на пепелище, разгребли дымящиеся сгоревшие брёвна, достали обуглившиеся трупы. Оля, Надя, Костик и сам Николай Николаевич не сильно обгорели, их нашли мёртвыми в погребе. Вассу Петровну, Диму и Катю распознать было почти невозможно. Прихожане отца Александра взялись за дело, и к вечеру семь небольших гробов прибыли в церковь. На следующий день утром батюшка совершил отпевание. Останки в гробах были укрыты тканью, дабы не мучить людей страшным видом того, что сделали с Торопцевыми фашисты.

Когда состоялось погребение, отец Александр произнёс слово:

– Нам всё время твердили: «Немцы пришли сюда, чтобы вернуть Россию в Европу». Вот мы и увидели, какая она, Европа. Празднуя своё католическое Рождество, она совершает такие злодеяния. И что же, нужно нам в эту Европу? С её Лютером? С её Гитлером? Да нет же! Анафема! Анафема тем, кто пришёл в наш дом и творит немыслимые преступления! Анафема! А тем, кто принял в ночь на католическое Рождество венец мученичества, тем ещё раз споём: во блаженнем успении вечный покой! Упокой, Господи, души усопших раб Твоих! И сотвори им вечную память.

– Вечная память, – запели прихожане отца Александра Ионина и сам батюшка вместе с ними. – Вечная память. Ве-е-ечная па-а-амять!

В тот же день батюшку вызвали в комендатуру. Он шёл в ожидании ареста, но, как ни странно, с ним обошлись вежливо. Комендант Фогель предложил сесть в кресло, обратился к священнику учтиво, а переводчик полицай Приставкин перевёл:

– Мы должны сообщить вам, что произошло с семейством вашего прихожанина. К нему пришли в гости два офицера, желая поздравить с Рождеством. Но господин Торопцев открыл по ним огонь из охотничьего ружья, тяжело ранив одного из офицеров. Другие офицеры не смогли сдержать свои чувства и подожгли дом. Торопцевым было предложено покинуть жилище, но они почему-то предпочли сгореть.

– Это всё?

– Нет, не всё. Вы должны донести сказанное до сведения прихожан вашего храма. Понятно?

Не говоря больше ни слова, отец Александр встал с кресла и молча ушёл. Он ждал, что его догонят, повалят, станут избивать, свяжут и бросят в темницу. Но никто за ним не погнался.

Вечером он служил в храме. Во время службы в храм вошли два рядовых эсэсовца. Встали в сторонке. Увидев их, отец Александр подошёл к ним и громко произнёс:

– Вон отсюда!

Те сняли с голов шапки.

– Я не про шапки, – сказал священник. – Я говорю: вон отсюда! – И он, указывая на дверь, добавил по-немецки: – Вег!

Немцы переглянулись, один, брезгливо нахмурившись, сказал что-то другому, и они удалились.

– Ну, теперь берегись, храм подпалят, – в ужасе проговорил дьякон Олег.

– Какая смерть может быть лучше! – ответил ему отец Александр. – Считай, как будто на поле брани.

Несколько прихожан всё же боязливо исчезли из храма, но немногие, человек пять, не более. Остальные взволнованно ждали, что произойдёт дальше, готовые принять любую участь. Но богослужение прошло до конца, а никто так и не пришёл поджигать церковь.