Александр Сегень - Поп

Этот Евин поступок взволновал отца Александра. Значит, все, когда поют «Херувимскую», вспоминают матушку Алевтину и горюют о ней. Когда окончилась служба, он отправился на могилу и сказал:

– Ну вот, Алюшка, мы тебя все ругали за «Херувимскую», а теперь каждый был бы рад услышать, как ты её поёшь. Хотя пела ты неправильно. Даже и не спорь, Аля. А за то, что я тебя тогда Анд-ррревной назвал, прости меня. Не скрою, хотел обидеть. А теперь до того стыдно! Ведь я муж, должен был терпеть твоё точило. И я так редко говорил тебе, что люблю. А я так люблю тебя, Алюшка моя, что хочется уж поскорее к тебе. Да на кого я детей брошу? И этих попят приёмных, и наших соколиков. Попроси там у Пресвятой Богородицы, пусть обережёт их от смерти или ущерба. Ты смотри, Аля, солнышко-то сегодня какое!..

При словах о детях отец Александр сильно разволновался. И в тот же миг ему увиделось, как люди горят в бараках.

Он поспешил к своему велосипеду, но передумал, потому что можно было увязнуть, и отправился пешком. Пешком оказалось долговато. Чем ближе к Сырой низине, тем отчётливее слышался запах гари. Сердце священника колотилось от тяжёлого предчувствия. Наконец он вышел из лесу и увидел, как бараки концлагеря пожирает хищный огонь, а в ясное синее небо уходит чёрный едкий дым.

– Хальт! – остановил его немецкий патруль шагах в ста от ворот лагеря.

– Мне к господину Вертеру, коменданту, – взмолился отец Александр.

– Кайн Вертер! Вег! – гавкнул патрульный и ещё что-то пролаял. А матушки рядом уже не было, чтобы перевести с гитлеровского языка на человеческий.

– Никакой тебе не «Вег»! – возмутился отец Александр. – А я говорю, немедленно сюда Вертера. Я по поручению полковника Фрайгаузена. Оберст Фрайгаузен, ферштей ты, дурья кишка?

Не говоря больше ни слова, фашист передёрнул затвор автомата и направил дуло на священника. Но не выстрелил, а громко крикнул:

– Вег, альтер идиот!

Это на отца Александра подействовало. Он отступил, развернулся и пошёл прочь. Но оглянулся и пригрозил фашисту:

– Вот приди ко мне в храм, приди! Увидишь!

Вернувшись домой, он весь вечер ждал, что как-то всё прояснится, что засияет лучик, вдруг нагрянет Фрайгаузен и чем-то утешит, расскажет, что происходит.

– Муха, а ты зачем сегодня под матушку запела?

– Сама не знаю, что меня попутало, батюшка. Вспомнилось, как Алевтина Андреевна пела «Херувимскую», и голос мой сам запел, как она. Это за то, что я её когда-то попрекала.

– Больше так не делай.

– Ладно.

Мучительно долго тянувшийся вечер так ничем и не кончился.

– Видать, и впрямь нет его на свете, Ивана Фёдоровича, – горестно вздохнул батюшка, укладываясь спать.

Отцу Александру снилось ясное лето, поле, кругом цветов море. Вдруг из густой травы с букетом цветов встала девочка с толстой косой, хорошенькая.

– Ой! Ещё одну Бог послал! – всплеснул руками отец Александр. – Откуда ты, небесное созданье? Беженка? Ну идём, будешь у нас жить, у меня детей много. Главное моё богатство.

Но девочка так странно посмотрела на него и заговорила голосом матушки Алевтины:

– Ох, Саша, Саша! Когда же ты уймёшься! И так у тебя полный дом детей.

– Алюшка! А я тебя и не узнал! – изумился отец Александр. – Как ты помолодела-то!.. Так здесь, стало быть, вот так…

Утром после этого сна, встав раньше всех и придя к храму, он нашёл там Ивана. Того самого, которого он крестил когда-то. Того, которого часто били, и он всегда бывал с синяками на лице. Несчастный узник Сырой низины лежал без сознания, свернувшись на ступеньке, поджав колени к подбородку. Отец Александр думал, что он мёртвый, но, толкнув Ивана, священник оживил спасшегося пленника.

– Иван!

– О, отец! Откуда вы меня помните?

– Я всё своё войско по именам и в лицо помню. Давай скорее в храм, а то увидят нас!

В храме батюшка сразу повёл Ивана в алтарь.

– Сейчас, сейчас растопим печь, я накипячу воды, добавлю туда вина, у меня и хлеб здесь есть. Как же ты тут оказался?

– А вы ничего не знаете про лагерь?

– Я приходил туда, видел, как горят бараки, а потом меня прогнали фашисты.

– В тех бараках горели наши.

– Ой!

– Большая часть узников слегла в тифу. На днях Вертер сам издох от тифа. Прислали нового коменданта, и он распорядился… Всех, и больных, и здоровых заперли в бараках и подожгли. А я сбежал. Успел.

– Как же тебе удалось, Ваня?

– Сам не знаю. Видать, я такой битый, что Бог сжалился надо мной. Я бежал, пуля свистнула и пролетела у меня прямо под мышкой, только царапнула. Тут я провалился в болото, но лез, лез, карабкался. Спасибо немцам, морили нас голодом, а то был бы толстый, потонул бы, это точно. И потом я тихо полз, полз, колупался. Немцы думали, я утоп в болоте. А я полз. Ночью я шёл. Потом определил направление. Соображалка! На юг, думаю, надо идти. И вот на рассвете дошёл до этого села. А потом глядь, церковь ваша! Как я обрадовался! Не зря, стало быть, крестился у вас!