Александр Сегень - Поп

– Не отчаивайтесь, Иван Фёдорович, – продолжал утешать немецкого полковника русский священник. – У меня на сей счёт есть одно важное соображение. Вот глядите, в прошлом году мне разрешили совершить пасхальное богослужение для узников концлагеря в Сырой низине, так?

– Было такое.

– И вот что происходило далее. Господь Бог, видя подобное благодеяние со стороны немецкого руководства, позволил германской армии совершить успешное летнее наступление. Всё лето мне разрешалось дважды в неделю давать узникам обеды, которые организовывались силами жителей нашего села и окрестных мест. И германская армия продолжала успешно наступать. Затем почему-то было приказано кормить узников один раз в неделю, а второй обед отдавать в пользу немцев. И сразу на Волге у вас начались неприятности. Так?

– Ну-ну… – задумчиво подвинулся на своём стуле Фрайгаузен.

– Вот вам и ну-ну, драгоценный мой Иоганн Теодорович! А что было потом? Наступила зима, и нам вообще запретили снабжать узников лагеря продовольствием и вещами. В Сырой низине возобновилась смертность, которая к Новому году достигла устрашающих размеров! Суд Божий не замедлился. Видя несправедливость по отношению к несчастным узникам, Господь разгневался и дал победу Красной Армии. И так будет продолжаться до тех пор, пока к узникам вновь не станет проявляться милосердие. Вспомните Александра Васильевича Суворова. Он говорил: «Не сдающегося врага бей, а сдавшегося пожалей и обласкай!» За такое миропонимание Господь обожал Александра Васильевича и дарил ему победы. Заметьте, милосердный Суворов не проиграл ни единого сражения!

– Я понял вас, – краем губ улыбнулся Фрайгаузен. – Комендантом в Сырой низине по-прежнему Шмутц?

– Господин Шмутц уступил своё место господину Вертеру. Сей Вертер-то и проявляет жестокосердие. Вопреки тому, что является однофамильцем лирического героя Иоганна Вольфганга Гёте.

– Хорошо, я поговорю с ним.

– Строго?

– Строго. О, каша! Почему-то в Германии так и не приучились к гречневой каше, ведь она даёт много сил. Спасибо, матушка Алевтина, вы непревзойдённая кулинарша. Так готовите постные блюда, что забываешь про пост.

– Кстати и про пост, – воодушевлённая замечанием гостя, заговорила Алевтина Андреевна. – Продолжу себе мысль отца Александра. Вот по-русски называется Великий пост. А по-немецки? Langfast. То есть долгий. Есть разница? Мы благоговеем: Великий пост! А вы скучаете: до-о-олгий, ну-у-удный! Или Пасха. По-нашему: Пасха! А по-вашему: Ostern. Всего лишь – Восточная. Восточный праздник какой-то.

– В древности Пасха и по-немецки была Pasca, – заметил Фрайгаузен.

– Так и надо вернуть ту древность, – сердито сказала матушка, подбоченясь. – А то так и будете в битвах проигрывать!

– Вот ведь какой фрауляйтер! – восхитился матушкиными рассуждениями отец Александр.

– За что же тогда большевикам даётся победа? – удивился Фрайгаузен.

– За то, что даже они Великий пост и Пасху не дерзнули переименовать, – резонно ответила матушка. – И не требуют от нас менять священный юлианский календарь на неправедный григорианский. А ваши то и дело требуют.

– Есть о чём подумать… – грустно улыбнулся полковник. – А что, шу́ма не вполне деликатно ведёт себя в Закатах?

– Не то слово, Иван Фёдорович! – прошептал, озираясь, батюшка. – Ходят, грабят население, ведут себя нагло. Зимой расстреляли двоих моих прихожан – Фёдора и Надежду Луготинцевых, и не сказали никому, снегом засыпали. А как снег оттаял, их нашли, бедных… И всё лишь по подозрению в том, что их сын у партизан.

– Война есть война, – вздохнул Фрайгаузен. – Партизаны ведут себя нагло. Ведь они убивают священников и их прихожан. Разве не так?

– И что же? Зуб за зуб?

– Я проведу разъяснительную работу.

Когда Фрайгаузен ушёл, батюшка спросил:

– Ну что, Алюня, как ты думаешь, перехитрим мы немцев?

– Ты-то перехитришь! Только напрасно стараешься. Придут краснопузые и не посмотрят, что ты опекал узников. Поставят к стенке, да и весь сказ! К тому же пленных Сталин считает предателями.

– Но Господь-то их такими не считает!

В тот же день Фрайгаузен отправился в Сырую низину и строго наказал коменданту Вертеру:

– Вы должны уважать русского священника Александра в его стремлении оказывать милосердие к узникам лагеря. Что бы ни было, мы, немцы, давшие миру Вагнера и Гёте, должны оставаться лучшими людьми на Земле.

– Но я разделяю мнение фюрера. Христианство – религия, придуманная жидами для порабощения народов. Попов надо перевешать. А пленные русские – не люди. Я достаточно на них насмотрелся. Они быстро превращаются в животных, – дерзко возражал Вертер.