Борис Екимов - Прощание с колхозом

Наши калачевские «маяки» тянут воз тяжелый. И потому их надо понять, когда говорят они: «5 тысяч га – для нас предел». Хотя, может быть, завтра они скажут иное.

В районе таких хозяев шесть или семь человек. Умножим на 5 тысяч, хотя у многих из них земли меньше, 35 тысяч гектаров получается. А в районе пашни – 200 тысяч гектаров. Куда девать остальную? 50 тысяч гектаров пашни уже брошено, остальная кое-как обрабатывается: вместо настоящих черных паров перешли на «ранний» или «майский» пар, от которого проку мало, на так называемый сев «по стерне», а порою по уже взошедшим сорнякам; повально увлеклись подсолнухом, после которого земля пять-семь лет должна восстанавливаться.

О животноводстве и говорить нечего. Овец нет (было сто тысяч!), свиней нет, коров все меньше и меньше.

Да что коровы да овцы! Целые хутора исчезают. Один из моих «новомировских» материалов назывался «Последний рубеж». В нем шла речь о хуторе Большая Голубая – селении людном, почти в сотню дворов. Нынче на этом хуторе зимуют две семьи коренных жителей, несколько чеченцев и какие-то вовсе бездомные. Нет электричества, о печеном хлебе забыли, нет телефона, радио. Нет никакого производства. До «центра» – станицы и сельской администрации – пятьдесят километров грунтовой дороги. Последние две семьи не ушли только потому, что некуда уйти. Здесь хоть крыша над головой. Хутора практически нет. А земля осталась.

Что делать? Кто виноват? – вечные вопросы.

В последние годы, когда понемногу языки развязались и стало «все позволено», все чаще и чаще причиною бед России называют ее народ. Чего только не наплели: тут и чисто русское «рыгание кислой капустой и редькой», и знаменитая русская печь, на которой спит без просыпу весь народ, пьянство, леность, повальное воровство. И вывод: «Россия, ты одурела». Читаю и слышу об этом. Но вот в моей России все по-другому.

Июньский день. Невеликий поселок, в семи километрах от районного центра. Лето славное: чуть не каждый день дожди перепадают; туча пройдет, сразу – солнышко, тепло. Трава растет на глазах, зеленая, сочная.

Со стороны поглядеть: не людское селение, а муравейник. С утра до ночи тихая работа кипит: косят траву и серпами жнут стар и млад. Ребятишки да женщины везут на велосипедных рамах и багажниках набитые травой мешки, мужики в ручные тележки впрягаются; мотоциклы да мотороллеры проплывают, словно копны зеленые, и седока не видать.

Вот молодой мускулистый парень, до пояса обнаженный, в оглобли впрягшись, тянет груженную травой тележку. Следом – жена велосипед ведет, на нем – три огромных тюфячных мешка, набитых.

Встречаю поутру Владимира Филипповича Попова – бывшего председателя колхоза, Героя Социалистического Труда, спрашиваю, как всегда, о здоровье, о рыбалке.

«Какая рыбалка… – отвечает. – Все лежит, уже поржавело: удочки, ружье, лодка. Некогда. Закопались в этом хозяйстве: утки, куры. Сейчас траву надо заготовить…»

Вечерней порой катит мне навстречу Дмитрий – давний мой знакомец, колхозный токарь. Остановился, докладывает: «Утям, курям, поросенку с утра привез, посек, всю пожрали… Надо еще. А куда денешься?..»

Рядом с поселком «дачи». Здесь та же песня.

Дядя Жора Грузинцев. Когда-то я у него в учениках ходил на судоремонтном заводе. Он уж тогда в годах был, а теперь… «Работаю… Веришь, картошка заклекла. Еще разок подпушу…»

Врач из районной нашей больницы, Аржанцев, недавно у него инфаркт был.

«Я помаленьку… Надо. Помидоры посадил, Де Барао. И себе, и невестки из города приезжают, закручивают в банки, всякие соусы делают. На зарплату не проживешь».

Володя – шофер и рыбак. «Дачник»… Не меньше двадцати соток земли.

«Петрович, – негромко сообщает он мне, – я нынче упал. Ей-богу… Работал, работал на картошке… В глазах потемнело, и упал…»

Неподалеку еще один Володя – бывший газетчик, год ли, второй на пенсии. У него дома огород – загляденье. Рядом с двором еще прихватил землицы, картошку посадил. А теперь еще и пустующий участок присмотрел, занял его. «Гляди, какие тыквы, – хвалится. – Огрузимся. Всю зиму будем кашу есть. Да еще поросенка берем. Как-то жить надо…»

Где-то здесь целых два участка, чуть не тридцать соток, у Якова. Он – врач, и дочка – врач, только закончила институт. Днем – на работе. Вечером – сюда бежит. «Такая мошка, – говорит при встрече. – Отгонять ее некогда.

Таскаю ведра. Мочи нет, – остановишься, рукой проведешь – серое месиво. Заедает… Но надо. Я – тысячу двести, а дочка шестьсот рублей получает».