Майкл Толкин - Игрок

– А я знаю.

– Если хотите, чтобы Ларри Леви расшевелил нас всех, придется мириться с его стилем. Мне кажется, он поступает правильно. Вокруг одни серые или пастельные тона. Он выбрал красный. Не знаю, стратегический это выбор или эстетический, но это смело.

– Он и должен быть смелым.

Гриффин наблюдал за тем, как смотрит на него Левисон. О чем он думал? Гриффин вел себя как настоящий игрок в команде. Означало ли его уважительное отношение к эксцентричности Леви, что он готов остаться с Леви, если Левисону придется уйти? Гриффин видел, что Левисон жалел вырвавшегося раздражения, которое было лишь прикрытием его собственного страха перед новым игроком.

Гриффин подумал, что все это слишком сложно. Его снова охватила ненависть к Автору, который, наверное, полагает, что мы тут сидим и гладим друг друга по головке. Или если приходится вонзать в кого-то кинжал, то это доставляет радость ритуального убийства как убийце, так и жертве. Гриффину хотелось схватить Автора и провести его лицом по грубой бетонной стене. Ему хотелось сказать ему: «Как ты смеешь путать меня своим жалким покушением, когда имеешь дело с убийцей». Ему хотелось видеть, как Автор умирает в шахте лифта. Ему хотелось склониться над ним с огромным револьвером и спросить, понимает ли он теперь, когда игра зашла так далеко, разницу между стратегией и хорошим вкусом. Понимал ли Автор, что для Ларри Леви вкус – лишь стратегический прием?

В офисе его ждало сообщение, что звонила Джун Меркатор. Что он ей скажет? Что ей было нужно? Конечно, она звонит поблагодарить, что он пришел на похороны. Прошло десять дней. Он извинится, что пришлось уйти раньше, но он опаздывал на совещание. Он знал: она поймет.

Он перезвонил ей. К телефону подошел мужчина. По голосу – пожилой, под восемьдесят. Отец? Дядя? Ее или Кахане? Джун взяла трубку и попросила Гриффина подождать, пока она перейдет к аппарату в другой комнате. Он слышал, как она передала трубку пожилому мужчине, а потом – звук ее шагов. Стук каблучков по деревянному полу. Странно: дома – и на высоких каблуках. Почему не в чем-нибудь более домашнем? Из-за траура? Может быть, они были у юриста, где зачитывалось завещание? Вряд ли. Неудавшиеся писатели не оставляют завещаний. Кому нужны их древние стереосистемы, маленькие телевизоры, коллекции пластинок, четко отражающие года густые и года пустые. И еще старые университетские учебники с номером комнаты в общежитии, нацарапанным на форзаце.

– Извините, – сказала Джун Меркатор, и было слышно, как положили трубку другого телефона. Гриффин точно знал, что она была одна в комнате с закрытой дверью; может быть, даже прилегла на диван или на кровать. Ему бы хотелось, чтобы она лежала. – Я вас видела на похоронах.

– Извините, что не смог остаться, у меня было совещание.

– Пожалуйста, не извиняйтесь. Удивительно, что вы вообще пришли.

– Почему? – сказал он беспечно.

Он знал, что она имела в виду. С чего бы занятому руководящему работнику ходить на похороны не пойми кого? Но он старался показать, что его не задела фраза. Он надеялся, что его голос передавал растерянность – мол, разве не так поступают воспитанные люди?

– Я ужасно выразилась, да? Я хотела сказать, это очень мило, что вы пришли. Но вы его едва знали и не обязаны были приходить.

– Он был редкостным человеком. Талантливым.

– Правда?

Она хотела это знать. Что-то в ее голосе говорило: «Я тоже так когда-то думала, но потом начала сомневаться. Если вы, мистер Гриффин, скажете, что мой избранник был талантлив, я вам поверю».

– Ему нужен был удачный случай.

– Но он был хорошим писателем. Я всегда так думала. Поэтому я влюбилась в него. А его письма. Он писал мне письма.

– Как долго вы были вместе?

– Шесть лет.

– Долго. – Гриффин пытался догадаться, зачем она позвонила. Можно ли попытаться это как-то деликатно выяснить? – Что теперь собираетесь делать? – спросил он.

– Мне в банке дали отпуск на несколько недель. Не знаю. Вернусь на работу, когда буду готова. Я, собственно, уже готова, но думаю, если я вернусь прямо сейчас, меня не поймут. Это будет неприлично, да? Я должна подождать.

– Поступайте, как считаете правильным, – сказал Гриффин.

– Но если я вернусь на работу, все подумают, что я бездушная. Им, наверное, будет неприятно меня видеть. Меня могут даже побаиваться.

– Почему?

– Потому что я буду напоминать им о смерти.

Для нее было вполне естественно позвонить ему. Разве не он был последним, кто видел Кахане живым? Это довольно веская причина. А тот короткий разговор, когда она сказала, где искать Кахане? Они славно тогда поговорили. То было обещание дружбы. Может быть, даже любви. Если бы он не убил Кахане, стал бы он добиваться этой женщины? В любом случае это было бы странно. Кроме того, может, игра и не стоила свеч.