Майкл Толкин - Игрок

Он наблюдал, как метрдотель объяснял мужчине в свитере, что в «Поло-Лаунж» полагается пиджак. На мужчине были очки, дужки которых держались при помощи клейкой ленты. Автор? Мужчина сказал, что пойдет к себе в номер. Нет, не Автор.

Гриффин знал, что когда он потеряет работу, будет труднее получить лучший столик. А если и получить, то не сразу, после ожидания в баре. «И это главное?» – спросил он себя. Все это ради лучшего столика? И весь опыт, и вся власть нужны, чтобы завоевать расположение метрдотеля?

Официант спросил, не принести ли ему еще один коктейль. Гриффин с подозрением посмотрел на свой стакан, словно не он, а кто-то другой опустошил его. Кто бы это ни был, но к креветкам он не притронулся. Гриффин попросил официанта принести еще один коктейль, поднял розовую креветку с подстилки из колотого льда и обмакнул в красный соус.

Одна из женщин у стойки бара наблюдала за тем, как он выжимал лимон на соус. Он изо всех сил делал вид, что не замечает, что на него смотрят, и процесс поедания креветок превратился в спектакль. Он исполнял роль Гриффина Милла, ужинающего в «Поло-Лаунж». Он хотел бы, чтобы это длилось вечно, чтобы он мог смотреть на себя как бы со стороны и восхищаться созданным образом, каждым точно рассчитанным жестом, каждым словом.

Женщина в баре точно не была Автором. Она и ее подруги выглядели великолепно, оставаясь при этом безликими, как десять тысяч других женщин в этом городе. Может быть, они приехали в Лос-Анджелес, чтобы стать актрисами, воодушевленные каким-нибудь провинциальным фотографом, но кинокамера осталась равнодушной к их красоте. Они были очень симпатичными, но когда их лица снимались крупным планом, камера выявляла скучную симметрию, заурядность и страх что-то выдать. Что именно? Что-то мелкое, дешевое, чрезмерную алчность и страх перед бедностью, на которую они были обречены. Женщин в баре переполняла готовность пойти на преступление и хранить его в секрете в обмен на большой дом, дорогой немецкий автомобиль и визиты в косметический салон трижды в неделю. Все они были слишком худы от бесконечных тренировок в спортзалах и больше бы походили на людей, прибавь они в весе фунтов на пять. Хроническая анорексия давно лишила их самых аппетитных частей тела, которые хотелось бы погладить или ущипнуть. Амбиции таких женщин обычно заканчивались перепечатыванием сценариев в маленьких квартирках в Восточном Голливуде, но теперь у авторов есть компьютеры, и машинописные услуги больше никому не нужны. Что будет с этими Женщинами из бара? Найдут ли они мужей? Или выйдут ли снова замуж? Они были больше похожи на разведенных или брошенных мужчинами, доведенными до истерики после шести месяцев траханья с этими глянцевыми куклами. Богатыми неудачниками. Ему захотелось выйти из своей кабинки и присоединиться к женщинам в баре, угостить их, а потом уговорить совершить самоубийство, чтобы избавить мир от своего существования. Одна из женщин улыбнулась Гриффину. Наверное, она его узнала. Если бы Автор был женщиной – а Гриффин допускал такую возможность, не коря себя за то, что не предусмотрел этого заранее, – эта женщина не сидела бы в баре. Она была бы маленького роста, темноволосой, в старомодных очках и без макияжа, похожей на социалисток из Берлина образца 1925 года, со строгим носом и словоохотливым ртом. Она была бы одета в черное, в туфлях на низком каблуке. Или она могла бы быть высокой блондинкой, легко впадающей в депрессию, умной и нервной аристократкой с аллергией на интересных мужчин. Женщины-сценаристки не ходят в «Поло-Лаунж», они пугливы. Юмор Гриффина иссяк, и ему стало не по себе. А вдруг эти женщины действительно авторы, а не шлюхи? Может быть, они собирают материал для сценария? Или просто решили развеяться? А если они не авторы, а просто две одинокие женщины? А почему они одиноки? Гриффину хотелось извиниться за все его грязные домыслы. Ему хотелось сказать этим женщинам: «Я больше ничего не понимаю».

Автора в зале не было. Может быть, Автор позвонит мне сюда, подумал он, официант принесет телефон, и я услышу дыхание. Может быть, он что-нибудь скажет.

В зал ввалились Сивелла с Оукли, чуть не оттолкнув метрдотеля, и сели за столик к Гриффину.

– Итак, вас надинамили, Гриффин, – сказал режиссер.

– Похоже на то.

– Она вас не стоит, – сказал Оукли. От него пахло марихуаной. От них обоих пахло.

– Вы, ребята, обкурились, – сказал Гриффин, стараясь сохранять дружелюбие.

– Мы хотим рассказать историю, – сказал импресарио.