Карина Шаинян - Долгий путь на Бимини

– Я бы на твоем месте не рассчитывал, – передразнил Карререс.

– Я-то переживу, – ответил Ти-Жак, – я за тебя беспокоюсь. Тебе бы ту девку найти, – сочувственно сказал он. – Может, тебе тоже скажет, как Бриду.

– Певицу? – Карререс покачал головой. – Сам знаешь, дважды одну песню она не поет, а просить бесполезно.

Ти-Жак покивал.

– Да, влип ты, Барон, – сказал он.

– А ты не влип?

– Мне-то что, – пожал плечами Ти-Жак. – То есть я б не отказался, конечно… так что если вдруг найдешь путь – поделись по старой памяти.

– Да зачем тебе? Дорога тяжелая, просто так кататься? Не виляй, Ти-Жак.

– А я пейзаж не дорисовал! – нагло подмигнул боцман.

– И теперь покоя нет? Но ведь пейзаж – это не смешно, – поддел Карререс.

– Э, док, что ты понимаешь в смешных пейзажах… – ответил Ти-Жак, помрачнев. Карререса вдруг осенила дикая догадка.

– Я видел такую красоту, что, кажется, вот-вот остановится сердце, или сойдешь с ума… – медленно и тихо сказал он как будто в задумчивости. Побледневший Ти-Жак поднял голову, с испуганным вниманием глядя на доктора. Карререс, утвердившись в своих подозрениях, продолжал: – Такую красоту, что кажется – стоишь на кончике иглы, и небо совсем близко. Слишком близко… И тогда надо смеяться, чтобы спастись, чтобы не видеть…

– Но я и так не вижу! – завизжал Ти-Жак. – Будь оно проклято, я больше не вижу! Все серо…

Тяжкий топот охранника и грохот дверей заглушили крик, и Ти-Жак испуганно замолк, едва слышно всхлипывая. Надзиратель, тяжело дыша, вломился в камеру и уставился на доктора.

– От жара повредился зрительный отдел головного мозга, больной страдает куриной слепотой, – ответил Карререс на безмолвный вопрос. – Пойду готовить лекарство.

Час спустя Карререс спустился в город. Нужно было навестить цирюльника, который приторговывал лекарственными травами с сомнительными свойствами, теми самыми, на которые намекал Ти-Жак. На этот раз цирюльник раздобыл кое-что новое. Растение, похожее на шалфей, доставили из Мексики, – его собирали в горах индейцы майя. Говорили, что, накурившись сухих листьев, они становились прорицателями и могли отправлять разум в путешествие по иным мирам. Впрочем, примерно то же самое говорили и об остальных растениях, которые приходилось пробовать Каррересу.

Доктор усмехнулся, удивляясь сообразительности боцмана. Он хорошо понимал, что даже если ему удастся вновь попасть в Пределы – можно годами обшаривать архипелаг, плутать по лабиринтам проливов, но так и не найти заветный остров. Пытаться вычислить дорогу на Бимини было все равно что смотреть на мощный фонарь: беспощадный свет, который делал явными самые глубокие и тайные закоулки, ослеплял, стоило только попытаться найти его источник. Путь надо было искать внутри себя. Карререс нуждался в инструментах; попытка использовать снадобья индейских, африканских и бог знает каких еще колдунов напрашивалась сама собой.

Во время этих поисков Карререс получил множество любопытных видений и два тяжелых отравления. Возможно, некоторым туземным шаманам действительно удавалось путешествовать с помощью волшебных растений; несколько раз Карререс и сам готов был поклясться, что его душа бродила по странным местам, а не погружалась в иллюзии, создаваемые отравленным мозгом. Но он уже догадывался, что опыты с растениями не принесут удачи, – грубое, неуправляемое воздействие годилось разве что для развлечения. «Крылья мечты», надо же, усмехнулся Карререс, припомнив карикатурно-выспреннюю физиономию Ти-Жака и пытаясь уловить еще смутную идею, которая семьдесят пять лет спустя приведет к попыткам внушить Гейне замысел новой поэмы.

Однако пока Карререс продолжал эксперименты. В одном из видений-путешествий он обнаружил себя в теле небольшой, но свирепой ящерицы. Это недоразумение вместе с воспоминанием о ряде бутылей, оставшихся в трюме «Безымянного», навело его на мысль о пересадке мозга. Он сам еще не знал толком, зачем это нужно, хотя идея о человеческом разуме в теле, например, птицы, казалась ему интересной; кроме того, это помогало коротать время, которое тянулось в Клоксвилле удивительно медленно. Одиннадцатая по счету мышь, пересаженная в геккона, выжила, хотя и вела себя странновато. Ее приходилось постоянно держать в банке с притертой крышкой, на которой всегда лежал медальон с копией орнамента, увиденного на Бимини. Выпущенная на волю, мышь (или геккон?) норовила сдохнуть, но, посаженная обратно в банку, становилась вполне бодрой. Карререс продолжал опыты и потихоньку налаживал приятельские отношения с могильщиками на местном кладбище, надеясь вскоре переключиться на более крупных и сообразительных животных.