Елена Чижова - Преступница

К концу сороковых, когда Самуил подкопил знаний, большевистский бог, повелевший именовать евреев космополитами, наложил руку на многие профессорские жизни, однако Бог еврейский счел нужным пощадить Юлия Исидоровича и послал ему смерть от сердечного приступа, призвав к себе безболезненно и непостыдно, по крайней мере, для дальнейших судеб семьи.

Молодой Юлий, дитя Победы, явился на свет в 1946 году. В майские победные дни любовь разгоралась светло и пламенно, так что счастливый дед, неотвратимо приближавшийся к космополитическому финалу, еще успел потетешкать единственного внука.

Подробности советского разбора прошли мимо Юлькиных ушей. Звук его нежных ножек отдавался в тупичках огромной квартиры, пока родители, скрывшись на кухне, шепотом обсуждали передовые статьи центральных и местных газет. В этих обсуждениях Юлий Исидорович принимать участие отказывался, раз и навсегда заявив, что считает происходящее бессмысленным, но временным недоразумением. Его сын соглашался с первым определением, однако на второе косился весьма скептически. Жена Катя мужу не возражала.

В то же самое время, когда Юлий Исидорович стоял на пороге смерти, Катины родители, жившие в общей квартире на Васильевском, шепотом горевали о том, что дело идет к высылке: разговоры злорадного свойства все чаще вспыхивали по коммунальным углам. В отличие от красавцев Могилевских, чьи отпрыски, поднимавшиеся на белых купеческих хлебах, вырастали высокими и ясноглазыми шатенами, отец и мать Кати были выходцами из Подолии, где нищая и убогая скученность разрешилась именно тем еврейским типом, над которым любили посмеяться русские писатели-классики. Сердце Катиного отца, Абрама Бешта, искренне радовавшееся тому, что дочь сумела устроить жизнь, выйдя замуж за человека обеспеченного, обливалось кровью при мысли, что эта жизнь будет в одночасье разрушена. Однако его предки, ярые противники гаскалы, еврейского просвещения, привыкшие во всем полагаться на чудодейственные силы праведников, нашептывали слова утешения и надежды. Предки же Могилевских на чудодейственность цадиков не полагались, что, в условиях нового советского единобожия, для их потомка закончилось плохо. Просвещение, на которое они давным-давно поставили, не сумело защитить Юлия Исидоровича, чего не скажешь о Кате и ее семействе: бессмертный советский бог сыграл в ящик самым чудесным образом, позволив маленькому Юлику остаться ленинградцем.

Чем неуклоннее развивался социализм, тем прочнее укоренялись в сознании Самуила крамольные мысли об отъезде. Жена Екатерина отъездных настроений не разделяла. Как выяснилось, она, вообще, не разделяла духовных исканий мужа: со всею ясностью это обозначилось тогда, когда Самуил Юльевич встретил иногороднюю студентку, на которой женился, оставив семью. Первое время молодые мыкались по съемным комнатам, пока, родив дочь, бывшая студентка не настояла на размене профессорской площади. В результате Екатерина Абрамовна с сыном Юлием оказалась в малогабаритной квартире, от которой до улицы Рубинштейна было час с четвертью пути.

Красный диплом переводчика и учителя немецкого языка сделал Юлия лицом почти свободной профессии: договоры с издательствами позволяли работать дома. Может быть, именно отсутствие конторы, куда нормальные люди ходят ежедневно, сказалось на отношениях с отцом. Заваленный переводческой работой, Юлий неделями не выходил из дома, и унылый вид новостроек, открывавшийся из нелепо-трехстворчатого окна, наполнял его душу роптаниями. Стены коробочного дома, которым совершенно не шли старинные фотографии, дышали холодом и унынием.

Мало-помалу Юлий затосковал по-настоящему, и все реже появлялся в доме отца, получившего в результате размена настоящую квартиру на Пестеля. Первое время Самуил Юльевич позванивал часто, но холодок, все явственнее звучавший в голосе сына, обращал отца к подрастающей дочери. В последний раз он виделся с Юликом почти два года назад, когда, разобрав архив покойного Юлия Исидоровича, передал сыну некоторую часть бумаг.

Среди набросков, посвященных вопросам сравнительного языкознания, Юлий обнаружил листки папиросной бумаги, исписанные каллиграфическим почерком. На листках значились даты, относящиеся к блокадному времени. Юлий ожидал рассуждений о холоде и голоде, однако, вчитываясь пристальнее, неожиданно понял, зачем его дед, обыкновенно пользовавшийся самой простой бумагой, на этот раз выбрал папиросную. Записи, не предназначенные ни для чьих глаз, велись таким образом, чтобы автор, почуяв опасность, мог мгновенно их уничтожить.