Елена Чижова - Преступница

На вид ей было лет двадцать. "Ты какого года?" - "Пятьдесят третьего, в августе, у меня паспорт..." - снова гостья заволновалась и потянулась к чемодану. "Да хватит тебе! Что я - жилконтора? - Маша взяла блюдце и выплеснула пролитый чай. - Если в августе, почему не Августа? Тоже немецкое имя". - "Не знаю... Это бабушка..." - Марта моргнула недоуменно. "Зато я знаю: потому что - март. Март пятьдесят третьего. Твою маму как зовут?" - "Рената, Рената Рейтц". - "Все правильно, - Маша кивнула. - Так".

"У меня обратный билет, на седьмое, это - на всякий случай, вдруг удастся - гостиницу. Нет - тогда поменяю". - Марта говорила торопливо и покорно. Сдохшие крысиные мысли гнили по углам. От них несло стыдом и позором. "Какая гостиница! Жить будешь здесь. Места много - мы с папой вдвоем, мама с сестрой - на даче". - "Что ты! - Марта всполошилась. - Бабушка сказала, если есть паспорт, в гостиницу - можно..." - "Угу, прямо в Асторию, здесь рядом. Выйдешь и налево - через дорогу. А уж как они обрадуются!" Марта не улыбнулась: "А родители твои... Если узнают?" - "Что узнают?" - "Ну, это. Что я - из немцев". Тревога шевельнулась в сердце. Мама, ненавидевшая немецкую речь... "А что - это болезнь, заразная?" - Маша возразила сердито. Марта опустила голову.

Чемодан водворился в Панькину комнату, гостья ушла в ванную - умыться с дороги. "Ты мойся, я - в магазин", - Маша крикнула через дверь. Отец оставил длинный список. По дороге к молочному, завернув в овощной и в булочную, она успела продумать. Маме сообщать не стоит. Семь дней - не на всю жизнь. Можно признаться и после. Отца Маша не опасалась. В любом случае - на улицу не выставит. Полные сетки оттягивали руки. Поднимаясь по лестнице, она дышала тяжело.

Марта сидела на кухне, пригорюнившись. Накрученное полотенце высилось махровым тюрбаном. Подхватив сетки, Маша водрузила на стол. "Спасибо тебе. Бабушка всегда говорила, русские люди - добрые..." - Марта подняла глаза. Маше показалось - заплачет. "Куда уж добрее! - она перевела дыхание. - Эти добрые вас и сослали". - "Что ты! - Марта взмахнула руками. - Если бы зависело от людей, они никогда... Мама говорила, читай Толстого: вот настоящие русские люди..." Придерживая тюрбан, она сыпала классическими примерами. Маша не перебивала. Горячий монолог, за который - в других устах - она не дала бы и гроша, наполнял ее сердце необъяснимой радостью. Как свидетель защиты эта девушка заслуживала доверия: родившаяся в ссылке, она должна была ненавидеть.

Семь дней - не срок. Посмотреть самое важное, то, что входит в экскурсионные программы. В чемодане из чертовой кожи обнаружился старый путеводитель. Маша полистала из любопытства: послевоенный. "А вы дома на каком языке говорите?" - она поинтересовалась осторожно. Вопрос вызвал замешательство. Прежде чем ответить, Марта колебалась. Правдивость одержала верх: "Мама с бабушкой иногда по-немецки, но мы с сестрой - всегда по-русски, - она опустила глаза. - Нет, конечно, я немецкий понимаю, бабушка заставляла разговаривать, но знаешь, - Марта перешла на доверительный шепот, - заставлять-то заставляла, но предупреждала, чтобы я не проговорилась..." - "О чем?" - "Что она учит меня немецкому". - "А разве нельзя?" Марта снова не ответила. Маша вспомнила: литовский волчонок. Бабушка, не смевшая плакать о родине, учила его украдкой. Она подумала: все сосланные бабушки учат внуков говорить не по-русски.

Марта склонилась над чемоданом. На свет явилась открытка с Медным всадником. "Мне хотелось бы - этот памятник, - Марта глядела с надеждой, - мама сохранила. Они с папой назначали свидания... Это недалеко?" - "Близко, - Маша подтвердила коротко. Что-то перехватывало горло, мешало говорить. - Если хочешь, можно прямо сейчас". Марта вскочила с готовностью.

"Знаешь что... - перспектива близкой прогулки заставила оглядеть гостью другими глазами. - У тебя есть что-нибудь еще - из одежды?" Марта одернула сатиновую юбку: "Кофта, вязаная, если будет холодно..." - "Кофту не надо... Ладно, высуши голову и... не надо платок".

До Невы добрались быстро. Дорогой Марта молчала. Она шла, поглядывая по сторонам. Взгляд, обращенный к домам, был отрешенным. Про себя Маша объяснила тем, что Марта выросла в селе: глаза, привыкшие к сельским постройкам, разбегаются при виде городских. Обогнув Исаакиевский, они дошли до садовых ворот. "Теперь уже совсем рядом", - Маша прервала молчание, и спутница, вскинув голову, замедлила шаги. В сад она вступила робко. Маша подумала: как на кладбище. По аллее, усаженной тюльпанами, они двинулись к памятнику.