Тони Дэвидсон - Культура шрамов

«Он не такой плохой, как ты думаешь», — это была ее излюбленная фраза, призванная оправдать отца в глазах Джейка, который строил свои безумные планы и жаждал мести. И страх отступал, доктор, мой страх за него, за меня самого. Всякий раз. Словно мне ввели успокоительное.

Она говорила: «Попробуй его полюбить, Джейк, сделай это, пожалуйста, для меня». Джейк выл в матрас, пинал подушки, отдирал от стен щепки ногтями, а потом, требуя тишины, в комнату зашел отец, и Джейк плюнул в него, плевок приземлился отцу на ботинок. Последнее, что я услышал, единственное, что я услышал, перед тем как накрыл голову подушкой, спрятавшись, будто страус, были слова отца: «Ты еще пожалеешь об этом, мальчик». Но Джейк ни о чем не жалел. Я — да, а он — нет. Мама забралась под подушку вместе со мной и дрожала так же, как я, дрожала от страха, и наши слезы, смешиваясь, объединяли нас в общей жалости к Джейку.

Бедный, храбрый Джейк.

«Куда мы едем?» — спросил я отца.

«Не задавай вопросов».

Я услышал, как Джейк сказал: «Не все ли равно?»

«Не задавай вопросов, — повторил отец, — когда приедем, узнаешь».

Я хорошо помню эту сельскую местность, что довольно странно. Мы не часто выезжали куда-то, но в памяти эти поездки не сохранились, разве что одна-две, да и те уже после того, как умерла мама.

«Я хочу снова поехать в лес!» — вдруг выкрикнул Джейк.

«В какой лес?» — спросил отец.

«Ну, в тот, ты знаешь… Куда мы ездили с мамой».

«Туда мы не поедем». Скуп, скуп, скуп на слова.

«Брось, Джейк, не надо», — я наклонил его голову к себе на плечо и приложил палец к его губам, призывая Джейка к молчанию, но он укусил меня за палец, да так больно, что я взвизгнул… ох, Джейк…

«Я хочу в тот или не поеду никуда!» — прокричал Джейк, нагнувшись вперед, вплотную к отцу. Машина резко вильнула к обочине шоссе и остановилась. Была ранняя весна, цветы еще не распустились, но воздух уже прогрелся и вовсю светило солнце. Прекрасный денек для отдыха на природе.

Отец бросил руль и обеими руками, для усиления удара сцепленными в замок, с размаху врезал Джейку в челюсть.

«Туда мы не поедем никогда, понял?»

Джейк ничего не сказал, а я смотрел в окошко на высокие платаны росшего вдоль дороги леса, как будто это был тот самый лес. Хотя, конечно, я понимал, что это не так.

«Понял?» — повторил отец и, схватив Джейка за ноги, стал тянуть его к себе, пока рычаг переключения скоростей не уперся Джейку в пах.

«Если я переключу скорость, может, ты станешь тем сыном, какого я хочу», — сказал отец, не обращая внимания на гудки мчащихся мимо машин. Склонившись к лицу Джейка, он расплылся в довольной улыбке.

«Отличная шутка, не правда ли?»

«Глупая шутка», — пробормотал Джейк, как всегда не сдержавшись. Он не мог молчать, даже если знал, что ему достанется за его дерзость. В этом была его сила. Но в этом же была и его слабость.

«Пойми, нельзя все время лезть на рожон, иногда лучше промолчать», — говорила ему мама.

«Нет, шутка отличная», — зло сказал отец и с силой дернул рычаг на Джейка.

«Это сон, всего лишь сон», — сказал Джейк. «Знаю, знаю», — ответил я. И проснулся. Потом проснулся Джейк.

«Ты не спишь?» — спросил он.

«Уже нет, — ответил я. — Мне снился сон».

«Знаю. Мне тоже».

В комнату ворвался отец, занавеска взлетела, цветы затряслись, будто на ветру.

«От кого этот шум, будь он неладен?»

«Нам приснился сон», — сказал я.

Он посмотрел на меня. Язвительно скривил губы.

«Что у вас есть такого, чтобы снилось во сне?»

Мы с Джейком обменялись взглядами. «Держись ближе ко мне…» — прошептал Джейк, потихоньку отступая назад.

«Много чего», — ответил я, стараясь не глядеть на отца.

Джейк прошептал: «Не разговаривай с ним…»

«Никуда не годится, — сказал отец. — Не годится, не годится, не годится…» И в ту же секунду я оказался на полу, больно стукнувшись головой о половицы, красные и коричневые цветы расплылись у меня перед глазами. Я почувствовал, как меня волокут за ноги в запретную зону: сначала занавеска лизнула мне коленки, затем пощекотала голые бока, и, прежде чем она добралась до моей головы, я поймал глазами Джейка, милого, некогда храброго Джейка. Он царапал ногтями обои и кричал: «Сны и то лучше…»

«Запиши, Иохим, может, мальчик в чем-то и прав». Он засмеялся, я — нет, а Джейк заплакал.

Отец наглухо задернул занавеску, и больше я уже не слышал голос Джейка.

Иногда ночью мама прокрадывалась в нашу комнату, когда это еще была просто наша комната, без занавески, без красно-коричневых матерчатых цветов, вяло колыхавшихся в воздухе. Даже и не вспомню, когда эту грязную тряпку в последний раз стирали. Мама прокрадывалась и ложилась в изножье нашей кровати, мы ощущали ступнями ее горячее дыхание, а она сражалась со своими волосами, пока не закрывала ими лицо.