Тони Дэвидсон - Культура шрамов

«Долго тебя продержали там?» — снова спросил я.

«Не надо было тебе ходить туда», — сказал Джейк, на этот раз без гнева в голосе.

Я виновато вздохнул.

«И что они трогали?…»

Джейк не хотел разговаривать. Он поник головой и поднял руку, призывая меня замолчать.

А я-то думал, что он успокоился, что его ярость прошла. Но нет. Она просто затаилась, готовая вырваться наружу при первой возможности. Видоизмененная, но не утратившая силы. И она вырвалась: Джейк навалился на меня, прижав мне коленом живот, наклонился к моему лицу и выдохнул свою ярость в словах, которые слетали с его губ вперемешку со слюной:

«Я не могу вспомнить! Понимаешь ты, я не могу вспомнить!»

Тогда я не понял, но сейчас понимаю, доктор. Тебя могут преследовать какие-то навязчивые видения, из ночи в ночь, из года в год — как было со мной, как было с Джейком, — однако все эти видения лишь части головоломки, которые никак не удается сложить в единое целое, и поэтому они не имеют смысла.

«Пора ехать. Карета подана; запрыгивайте, и покатили».

«Я жалею, — сказал Джейк, — жалею, что раскричался на тебя».

Конечно, он жалел. Я тоже. И на кладбище все жалели нас — люди в трауре у маминой могилы, полицейские, обнимающие моего отца за плечи. Если между мной и Джейком и пробежала черная кошка, то, карабкаясь на холм в тот страшный день, мы вновь объединились, можно даже сказать — воссоединились. Нас связывала общая боль, общие воспоминания о времени, которое мы провели вместе в нашей комнате или в мамином святилище на ее кровати. Не важно, месяц назад это было, год или накануне той роковой поездки за город.

В нашем доме какие-то чужие люди пели и орали, плакали и смеялись.

Отец подгонял нас: «Быстрее спускайтесь. А то еще встретим кого-нибудь, я не хочу ни с кем разговаривать».

«Постучи в одну из дверей», — шепнул мне в ухо Джейк. Отец не расслышал его слов, но смеялся, подталкивая нас вниз по лестнице. Это радовало — смех, без сомнения, лучше, чем ярость; я тоже смеялся, поскольку, подталкивая меня, он щекотал мне бок.

«В эту», — сказал я.

«Давайте, давайте, — говорил отец. — А то мы только к концу дня до машины доберемся».

Дверь распахнулась, и мы вздрогнули от неожиданности. Прежде всего отец, но я и Джейк тоже. А потом задрожал весь дом. Отец перелетел через нас, бросившись в объятия человека, открывшего дверь. Но не обнял, не поцеловал. Ударил. Человек упал, с тошнотворным треском стукнувшись головой о верхнюю ступеньку. Отец покатил его вниз по лестнице. Шаг за шагом. И мы шли следом.

«Давайте, давайте». Катящееся тело все время было перед нами, на ступеньку ниже.

«Джейк, — сказал я, — похоже, будет потеха».

«Похоже», — ответил Джейк.

«Этот человек, мальчики, — засмеялся отец, когда мы все трое перепрыгнули через тело нашего соседа, — на одну ступеньку опередил нас».

Мы засмеялись, потому что это было смешно. У Джейка смех булькал в горле, у меня рокотал в груди. Отец трясся от смеха всем телом. Веселье не прекратилось, и когда мы садились в машину. Соседи смотрели на нас из окон и видели счастливую семейку, собирающуюся на прогулку за город.

«Чудесный денек для отдыха на природе!» — крикнул кто-то отцу. «Да уж, чудесный», — ответил отец, высунув голову из машины.

Дорога взбиралась вверх, и мы мчались по ней на огромной скорости, прочь от дома. Казалось, что мы летим. Отец-то уж точно летел, забыв, что он в машине, забыв, что в машине мы. И насвистывал. Насвистывал, словно был счастлив, а я хотел, чтобы счастлив был Джейк. Мой бедный, рано повзрослевший старший брат. Я обнимал его за плечи и чувствовал, как он судорожно сжимается, собираясь что-то сказать.

«Я обязательно кое-что сделаю», — наконец произнес он.

«Что ты сделаешь, Джейк?» Его горячее дыхание и жар, с которым он говорил, наполняли меня страхом.

«Я не решил… пока еще».

Этот ответ я уже слышал раньше.

«Прекратите шептаться, — сказал отец, — сидите тихо».

Джейк умел строить планы. Он накручивал себя до предела, и его мозг, не выдерживая, иногда вскипал. Временами в его голосе звучали истерические нотки, до маминой смерти редко, а потом бесчисленное число раз. Мама, бывало, пыталась взять его на руки, хотя в свои неполные тринадцать он был уже слишком тяжел для нее.

«Я вынимаю из бомбы запал», — объясняла она мне, пока Джейк боролся с ее объятиями. Как правило, ей удавалось оторвать его от земли, но не более — Джейк неизменно вырывался и отбегал в угол.