Стивен Кэрролл - Комната влюбленных

Он встал с кровати и собирался уж выкинуть билет в мусорное ведро. Черт бы побрал эту девицу, принесла же ее нелегкая. Будь она неладна, с ее руками и рукавами и всей этой проклятой восточной грацией. И черт бы тебя побрал, Волчок Боулер, идиот несчастный, совсем сдурел на старости лет. Он с сомнением поглядел на билет, казалось, еще немного — и разорвет на клочки. Потом аккуратно положил в бумажник, между паспортом и билетом на самолет. Этот самый паспорт украшала фотография Аллена Дугласа Боулера, 1913 года рождения, ныне шестидесятилетнего профессора английской литературы, в седеющих кудрях. Никакой Волчок там не значился. Однако Волчок вернулся, в этом не могло быть никаких сомнений. Так что Аллену Дугласу Боулеру оставалось лишь клясть его на чем свет стоит, лежа на узкой одинокой постели.

Итак, Волчок спал в токийском отеле, а Момоко тем временем вышла из метро и по узким улочкам направилась в сторону магазинов Ковент-Гардена. Панч и Джуди в тысячный раз представляли свою пантомиму на потеху вечно сменяющейся публике. Момоко было хорошо в толпе. Ей нравилось, что можно затеряться среди людей, что никому нет дела до нее и ее мыслей. Радуясь толчее и солнцу, она неспешно гуляла по площади, пока какая-то неодолимая сила не заставила ее остановиться перед лотком букиниста.

Книги всегда имели над ней эту власть, меняли ход ее жизни. Как и знакомство со стариной Чарли. Конечно, сейчас она с легкостью звала его стариной Чарли, но так было не всегда. Разумеется, она и раньше про него слышала. Кто не знал Ч.Э. Морриса. Но она и помыслить не могла о знакомстве с ним. А потом, перед самым отъездом, Эйко вдруг дала ей рекомендательное письмо. Момоко так и не поняла толком, откуда и насколько близко ее подруга знала Морриса. А зная репутацию Чарли, предпочла не дознаваться — тем более сейчас, когда с возрастом память стала порой подводить Эйко. И вот теперь, роясь в старых книгах, она живо ощутила запахи Чарли: аромат трубочного табака вперемешку с отпугнувшим ее при первой встрече запахом изо рта. Она будто снова видела его подвижные брови и блестящие, будто от вина, глаза. А может быть, и не будто. Чарли был из тех писателей, которым, по всеобщему мнению, удается передать дух своего поколения. Он был совсем не похож на собственные фотографии, а вот голос показался ей знакомым. В первый же день они беседовали с непринужденностью старых приятелей, как если бы чтение его книг было равносильно давней дружбе. Голос тоже мало удивил Момоко, она словно заранее знала, что говорить он будет быстро и суетливо, едва переводя дыхание. Именно в таком задыхающемся ритме он писал. Он был невысок, но крепкого сложения. Манеры сразу выдавали в нем заядлого сердцееда, а спадающая на глаза челка — типичного британского интеллектуала довоенной поры, одного из джентльменов, которые на вопрос: «Сколько лет такому-то?» — неизменно отвечали: «Это человек нашего (или не нашего) поколения».

С первой же встречи Момоко ушла его сотрудницей. Пусть скромная, но работа. Она и представить себе не могла, почему Чарли так поступил. Даже сейчас, когда он был на пенсии, а сама Момоко занимала его кресло. Это было просто чудо. Из читательницы превратиться в издателя своих любимых писателей. Еще вчера вести с ними воображаемые беседы, а сегодня — встречаться с ними по работе. У нее было несомненное литературное чутье, и со временем Чарли стал доверять суждениям и вкусу своей молодой сотрудницы.

Наконец настала пора, когда сам он почувствовал, что теряет былую хватку и начинает упускать молодые таланты. С каждым днем Момоко делалась ему все большей опорой. С каждым днем все меньше сомневалась в том, к чему это ведет. И в один прекрасный день без особого удивления приняла ключи от издательства. Она давно перестаю называть его мистером Моррисом. Для друзей он был старина Чарли. Весельчак и гуляка Чарли. Но горе тому, кто захочет злоупотребить его щедростью. Чарли сотрет его в порошок одной едкой фразой. Ведь кроме беззаботного обаяния у Чарли еще зоркие, как объектив фотоаппарата, глаза, цепкая, как капкан, память. Достаточно было пронести в его компании пару часов, чтобы полюбоваться на все это в действии. Чарли был хорошим учителем, и Момоко с истинным наслаждением наблюдала, как он очаровывает окружающих нежнейшей улыбкой, а сам держит наготове свою беспощадную бритву. Судьба свела ее с Чарли в тяжелую пору. Момоко сгибалась под бременем страха и тяжкой, не по годам, усталости. А теперь она сидела в его кресле и пробовала на зубок новоиспеченные шедевры. В литературных кругах было известно, что ее очаровательный носик чует подделку за версту.