Катарина Масетти - Не плачь, Тарзан!

Сначала Янне играл вместе с нами, но дети от этого совсем шалели, они ходили на головах, кричали, смеялись все громче и громче и под конец что-нибудь разбивали. Тогда мы решили заняться чем-то более спокойным и стали смотреть новости, а кончилось все тем, что мы вчетвером пялились в телевизор, украдкой зевая. Я стала замечать, что, слушая прогноз погоды, я сравниваю черточки на карте с волосами на груди Янне, к которой мне хотелось прижаться носом и…

Возможно, Янне думал о чем-то в этом роде — то есть не о моей волосатой груди, но что-то ведь удерживало его у нас дома. И дело было явно не в детях. Помню его физиономию, когда Белла положила бутерброд с конфитюром на его светлые брюки, а что с ним было, когда дети решили замочить апельсиновые косточки в его коробочке с табаком «Снюс», чтобы посмотреть, вырастут ли из них апельсины. Стоило только Янне украдкой прикоснуться ко мне, откуда ни возьмись появлялся Билли с криком: «Это моя мама! Я первый ее увидел!», а Белла хихикала.

Поначалу, когда он приносил свои корзины с едой, это был настоящий праздник, веселье и пир горой для всей семьи. Первой корзины нам хватило на всю неделю, затем они последовали так часто, что это стало надоедать, мы тоннами мазали французский конфитюр на хлебцы, впихивали его в себя килограммами, по всей квартире валялись недоеденные фрукты и маленькие дыни. Однако на душе у меня кошки скребли.

Дело было вот в чем. Когда берешь, надо давать что-то взамен, иначе погрязнешь в долгах. А что я могу дать Янне? У него есть все, а у меня вообще ничего ценного нет. У меня нет ни возможности, ни желания строить из себя настоящую женщину, гладить его рубашки или стирать одежду… Если он вообще подпустит меня с моим допотопным утюгом к своим шикарным рубашкам. Мне пришло в голову, что я могла бы делать ему массаж — уж это мне позволяли мои средства и возможности. Если бы я еще умела его делать! Я ведь не смогу обойти вниманием кое-какие части тела, как это делают настоящие массажисты.

Не представляю, что я могла бы предложить Янне в благодарность за эти корзины. Сексом я и так готова заняться, мне достаточно кусочка копченой пармезанской ветчины… Но, как уже было сказано, до постели дело не доходит.

Так что я попросила его больше не таскать сюда еду, как мужчины каменного века таскали добычу к себе в пещеру.

Иногда по ночам, заглушив голод черствым хлебом с заплесневевшим плавленым сыром, мне хотелось бить себя скалкой за свои максималистские принципы. Вот Джулии Роберте в роли Красотки хватило ума не упрямиться, и она получила в придачу шелковую шляпку в крупный горошек. Мужчина портит женщину подарками, у нее расширяются зрачки, когда, затаив дыхание, она открывает бархатную коробочку с ювелирными украшениями… Потом она улыбается сквозь глицериновые слезы, которые льются градом, — предполагается, что в знак благодарности она будет преданно служить этому мужчине всю жизнь, нянчить его детей, помнить про день рождения его матери и заботиться о том, чтобы дома всегда было пиво.

Черт побери, да вся моя зарплата за год после вычета налогов ушла бы на те корзины с едой, которые он приволок за месяц.

А секса у нас так и не было.

В один прекрасный день дети смирились с моим существованием, я стал для них чем-то вроде мебели. Это означало, что они перестали следить за мной до рассвета, чтобы я ненароком не оседлал их мамашу и не ускакал с ней куда подальше. В тот вечер, поужинав, они покорно поплелись в детскую и легли спать. А времени было не больше чем половина десятого.

Мы с Марианой минуту просидели, как очарованные, прислушиваясь к звукам из детской. Мариана даже подкралась и приложила ухо к двери, но внутри раздавалось лишь спокойное, размеренное посапывание. Она вернулась ко мне со знакомым блеском в глазах. Мы стали целоваться, сидя на диване, пока Мариана не замурлыкала, как кошка. Я набросился на нее и взвыл от боли, потому что в мое тело вонзился трансформер. Она взяла меня за руку и повела в спальню, представлявшую собой крошечный угол величиной со шкаф, но вполне подходившую для наших целей.

Мы столько времени терпели, что теперь совершенно озверели — со мной такое впервые. Простыня сбилась в комок, обнажив матрас с застарелыми желто-коричневыми разводами от мочи, но мне было все равно, я сжимал ее так, что кости хрустели, и вошел в нее с такой силой, словно хотел вернуться в материнское чрево. А она лишь стонала, все громче и громче — представляю, что будет, если проснутся дети!