Джулиан Барнс - Глядя на солнце

Или, может быть, на то, как они умирали, воздействовало то, почему они умирали. Начинай с самого верха, подумал Грегори, и набрал: «Подай американских президентов». На экране появился список с мерцающим кружком, означающий наличие дополнительного материала, если таковой потребуется. Фамилии закончились на Гровере Кливленде, но Грегори решил, что этого, наверное, хватит. В поле поиска он напечатал: «Причина смерти» и задумался о двадцати двух представших перед ним президентах. Некоторые были смутно знакомы, другие фамилиями смахивали больше на торговцев зерном, бакалейщиков и фармацевтов. Фамилии с вывесок на перекрестках, благоухающие честностью маленьких городов. Франклин Пирс, Миллард Филлмор, Джон Тайлер, Резерфорд Хейс… Даже американцы сейчас вроде бы не носили подобных имен. Грегори внезапно овладела ностальгия — не будничная и сентиментальная, которую рождают воспоминания о собственном детстве, но более яростная, более чистая, внушаемая эпохой, в которой вы никак не могли жить.

Конечно, он понимал, что некоторые эти торговцы семенами и сверлами из Айовы скорее всего были бы такими же нечистыми на руку и некомпетентными, как и заведомые преступники, обитавшие в Белом доме. Но это не было причиной отменить его требование. Он скользнул зеленым мерцающим курсором вниз по списку и остановил его на «Ф» в Франклине Пирсе и набрал «продолжай».

8 0КТ 1869 ВОДЯНКА.

Хм-м-м. Он скользнул курсором вверх к Томасу Джефферсону.

4 ИЮЛЯ 1826 ХРОНИЧЕСКАЯ ДИАРЕЯ.

Резерфорд Б. Хейс.

17 ЯНВ. 1893 ПАРАЛИЧ СЕРДЦА.

Диагнозы дышали очаровательной стариной — провинциальные эвфемизмы для толком не понятых причин. Эта часть банка КОНа, вероятно, не обновлялась много лет. Грегори это одобрил: только правильно, чтобы причина вашей смерти давалась в терминах вашей эпохи. Очень корректно.

Захария Тейлор, ХОЛЕРА МОРБУС ПОСЛЕ НЕУМЕРЕННОГО ПОГЛОЩЕНИЯ ОХЛАЖДЕННОЙ ВОДЫ И ОХЛАЖДЕННОГО МОЛОКА, А ЗАТЕМ БОЛЬШОГО КОЛИЧЕСТВА ВИШЕН. Улисс С. Грант, РАК ЯЗЫКА. Это выглядело чуть более в точку. Грегори невозмутимо прокурсорил весь список. Болезнь Брайта. Анемия. Застрелен. Застрелен. Водянка. Астма. Холера. Ревматическая подагра. Истощение здоровья. Старость.

Список пробудил в Грегори нарастающую зависть. Какими разнообразными и романтичными были тогда пути смерти. Теперь вы умирали только от Мягкой Кончины, старости или от какой-то из все уменьшающегося набора банальных болезней. Водянка… Астма… Холера морбус… словно дополнительная свобода иметь впереди столько возможностей. Грегори задержался на Резерфорде Б. Хейсе. Паралич сердца. Вероятно, боли и страха вы испытали столько же, как при любой другой болезни; но зато какая память о вас! Он умер от Паралича Сердца, прошептал про себя Грегори. Возможно, от этого следовало умереть Казанове. И у него возникло желание изобрести хотя бы одну совсем новую причину смерти, что-то такое, чтобы поразить собственную эпоху. В 1980-х годах, внезапно вспомнил он, была открыта особая категория заболеваний. Ее назвали Аллергией Двадцатого Века. Жертвы — немногочисленные, но получившие огромную прессу — выдавали хронические реакции на все аспекты современной жизни. Вполне возможно, что они реагировали бы точно так же и на девятнадцатый век, однако тогда их заболевание получило бы безапелляционное, но благоуханное название вроде «мозговой лихорадки». Двадцатый век, более в себе сомневавшийся, предпочел назвать этот недуг аллергией на собственное время. Грегори очень бы хотел оказаться первым больным чем-то вроде этого. Финальная судорога изобретательности в знак прощания. Он забыл, для чего спросил о смерти президентов. Проверил Казанову — нет, не от паралича сердца, а просто от старости.

— Полагаю, есть одно утешение, — сказал Грегори матери вечером. — Это не может продолжаться.

— О да. Это не продолжается. Это кончается. В том-то и суть, верно?

— А! Нет. Я имел в виду, продолжать думать про это, а не то, что происходит на самом деле. КОН выдал отличную фразу, когда я спрашивал о чем-то другом: «Невозможно смотреть на солнце или на смерть, не моргая».

Джин Серджент улыбнулась — почти самодовольно, — показалось ее сыну. Нет, пожалуй, это неверно — в конце-то концов, она никогда не любила казаться умной; может быть, она просто что-то вспоминала. Грегори следил за ней. Она медленно-медленно закрывала глаза, будто темнота помогала ей яснее увидеть прошлое. Когда ее веки наконец плотно сомкнулись, она заговорила.