Александр Иличевский - Перс

Чего я только не навидался за эти шабашки. На Апшероне всегда роскошь соседствовала с ничтожностью рабочей жизни, сам в детстве видел, но не понимал. Ребенком я любил кататься на машине «скорой помощи» — поездка в любом автотранспорте для нас, мальчишек, была праздником, я до сих пор помню запах салона «волги», помню мелкие вентиляционные дырочки, в шашечном порядке покрывавшие обивку салона. Запах «волги» не спутаю с запахом «копейки», помню всю палитру выхлопов — от зудящего «ЗИЛа» до тарахтящей «инвалидки», помню бензо-масляный аромат мотора, доносившийся от раскаленных цилиндров мотоцикла (присесть на корточки, обжечь любопытные пальцы о ребра радиатора). Мы не могли пройти мимо ни одного самодвижущегося механизма и не упускали случая прокатиться, включая пыточный «алабаш» (хоть раз да сблюешь, без газетного фунтика я в нем не ездил), перевозочное средство нефтяников. Роскошью была дальняя поездка с бабушкой на прививки — непременный атрибут летнего пребывания в нобелевском Насосном поселке. Детей в отдаленных районах прививали выездные бригады. Водители меня знали — загружали в кабину, поближе к горячему, передающему в руку волнительную дрожь рычагу передач, и мы на «рафике» неотложки колесили по северной части Апшерона, поднимались и в предгорья, за Бешбармак, в так называемый «район», где сразу становилось дико, неуютно, лица отчужденные, непроницаемые для русской речи, обычно переводила медсестра или бабушка брала с собой водителя. Я же понимал в речи горцев только одно — уважительное: «Доктор, доктор».

В таких поездках мне пришлось побывать и в совсем неслыханных местах, называемых «нахалстроем». Из «района» — сельских полуварварских нагорий, где человек, говоривший по-русски, был изгоем, люди стремились в город, находили работу, а в общежитии жить не хотели, или мест не было, особенно для семейных, и в дальних окрестностях самозахватом (если только можно захватить пустыню) возводили из подручного материала лачуги, проводили воду — проржавленные щиты, мотки трансформаторной проволоки, фанера и картон, спинки кроватей, разодранные матрасы, одеяльные стеганые лохмотья, окошки, затянутые мешками из-под суперфосфатных удобрений, синие буквы, мутный сальный свет, и тут же под ногами куры, кошки, овца привязана за ногу к кровати, играют в нарды, девочка смуглая до черноты, в бордовом теплом цветастом халатике, с бирюзовым камушком-амулетом на нитке вокруг пухлого запястья уставилась черными глазищами.

Теперь на окраинах современного Баку вырос огромный иной нахалстрой: бескрайнее поселение жалких лачуг, образованное десятками тысяч беженцев. Бежавшие от войны, лишившиеся своих домов, земли, обезумевшие от горя и смерти, они оказались на краю бездны и едва смогли как-то на нем укрепиться. За семнадцать лет здесь мало что изменилось, только выросло кладбище. Оно выглядит как новенькое — аккуратные ограды, роскошь некоторых могил бросается в глаза.

Особый, загнанный несчастьем люд. Если бы не солнце…

Егеря мало чем отличались от этих бедняков, легко находили с ними общий язык, вместе мы выходили на земляные работы, считавшиеся самыми тяжкими, бедняки всегда знали, где найти такую работу.

На кордонах Хашем оставлял по егерю — тех, кому выпадал жребий, без обид. Ночевать мы размещались на нахалстрое, у одноногого Ахмеда, товарища Хашема, который платил тому за постой: за землю во дворе, на которой мы раскатывали пенки, за кипяток. Жил Ахмед одиноко и считал нашу компанию даром Аллаха: жена его три года назад умерла, сына последний раз видели в середине 90-х в Сургуте. Каждый его поход в город за пенсией (поселения беженцев не значились на карте и не имели адресов) был битвой. Питались мы два раза в день, в сутки выходило по батону на человека, полкило вареной колбасы, помидоры и много, много чая. Егеря устраивали соревнование во время чаепития: кто растянет кусок сахара на большее количество армудов. Причем правила требовали не облизывать и не кусать сахар, а держать его за щекой и после каждого армуда предъявлять его судьям. Вечером после еды все засыпали за считаные минуты. Только первые дни еще самые молодые егеря отпрашивались у Хашема в город — в кино, пройтись укромно по улицам, посмотреть на хорошо одетых людей; но к концу недели отрубались во мгновение ока вместе со всеми. Егеря шептались, что многие женщины с нахалстроя занимаются в городе проституцией. Говорили с сочувствием и страхом на лицах. Засыпая под открытым сочным небом детства, раньше пустынным, сейчас же полным самолетов и спутников, я прислушивался к гаснущей сытости и думал о женщине, которую видел позавчера утром, когда вышел в проулок умыться из бутылки, почистить зубы. Широкобедрая, сильная телом, она показалась из соседнего двора. Завидев меня, подняла руки собрать в узел волосы, и я увидел взошедшую грудь; отвернулась, пошла чего-то искать. Широкая кость, но длинная шея, руки плавные. Вернулась и, прикрывая рот (видимо, не было переднего зуба), заглянула за забор. «Зачем она вернулась, — думал я, засыпая. — Почему не скрылась за платком? Она меня отметила. Спросить о ней Ахмеда? Но как он отреагирует? Как подступиться? Ахмед — добрый человек, но кто его знает, может, она его близкая родственница. Да и вообще соседи — почти родственники. Как быть?»