Нэнси Хьюстон - Печать ангела

– Ну так что не в порядке? Что стряслось с инструментом Рафаэля Лепажа?

И тут происходит нечто невероятное: щеки Саффи вспыхивают румянцем. А дальше – еще невероятнее: она смеется. Впервые мы слышим ее настоящий, не саркастический смех; он так долго сидел внутри, что смахивает на лай.

Андраш поднимает брови, и пять глубоких морщин проступают на его лбу. Саффи сама поражена вырвавшимся у нее звуком. Шумно глотнув воздуха, она умолкает.

– Гм-м… Опять я свалял дурака, – вздыхает Андраш, укладывая ребенка в коляску. – Эта штука в полном порядке. Она красивая. В отличном состоянии. Хоть я и не слышу, как звучит.

– Это он, – говорит Саффи.

– А-а. Ясно. А это… – Андраш уже положил на верстак и открывает футляр с “Рэндалл Карт”. – Тоже он?

Давешний неудержимый смех опять рвется наружу, но на этот раз Саффи подавляет его.

– Флейта – она. – Голос ее звучит глуше обычного, попробуй совладай с ним.

– Да ладно, какая разница! Я всегда путаюсь в родах по-французски. Почему флейта – она, а стол – он, никакого смысла.

– Стол – она< Слово “стол” по-французски женского рода. >, – поправляет Саффи и, не сдержавшись, прыскает.

Андраш читает записку Рафаэля, почесывая в затылке.

– Так-так-так, – бормочет он.

И смотрит на Саффи – впервые смотрит на нее по-настоящему. Она тотчас опускает глаза и снова краснеет.

– Откуда вы? – спрашивает она, не отрывая глаз от пола, от тысячи интересных вещей – грязных тряпок, окурков, пробок, кусочков дерева.

– Андраш – как по-вашему?

Он тем временем отвинчивает клапан неисправного “до”, вынимает подушечку…

– Я не знаю.

– Ты не знаешь?

– Нет, – качает головой Саффи, и ей нравится прозвучавшее вдруг “ты”.

– А Будапешт – знаете?

Андраш почему-то снова перешел на “вы”.

– … Ungarn? – произносит Саффи неуверенно, как школьница, отвечающая учителю.

– А?

На этот раз Андраш поднимает только одну бровь, не сводя глаз со злополучного клапана. Ничем, кроме этой поднятой брови, не выдал он бури, поднявшейся в его сердце. Немецкий – этот язык он знает с детства, владеет им в совершенстве и поклялся, что никогда в жизни не произнесет на нем ни единого слова.

– Вы тоже не француженка? – только и замечает он. – Вы так хорошо разговариваете.

– Нет, не очень хорошо.

Пауза. Ей не хочется говорить этого. Однако она это говорит:

– Я немка.

Пауза. Клапан, который вынул Андраш, падает на пол и остается лежать. Андраш начинает насвистывать.

– За пять минут управлюсь, – нарушает он наконец молчание. – Присядьте пока сюда…

И указывает кивком на продавленное, просиженное до дыр, с торчащими пружинами и клочьями волоса, старое кожаное кресло, в котором валяется кипа пыльных газет.

– Нет, – отвечает Саффи. – Я лучше постою.

Снова воцаряется молчание, в нем так много невысказанного, что слышнее становится звуковой фон. Где-то в комнате работает радиоприемник – повернув голову, Саффи видит его в углу, на этажерке. Он тоже покрыт пылью. Играет джаз вперемешку с треском. Саффи с трудом дышит. Она забыла о своем ребенке. Не заметила, что Эмиль уже спит и его верхняя губка подрагивает при каждом выдохе. Ее глаза так и бегают туда-сюда, радуясь беспорядку, она изучает место, в котором находится.

В мастерской у Андраша форменный кавардак, чего тут только нет: какие-то станки, механизмы, инструменты, готовые и еще не законченные изделия. В витрине поблескивают металлом сваленные как попало флейты, саксофоны, кларнеты, гобои, тромбоны и трубы. На полках, на стенах, везде, где только есть место, – кисточки, щеточки, какие-то шары, гнутые цилиндры – золотые, серебряные, деревянные, – бутылочки с маслом, прозрачные коробочки, шкафчики с выдвижными ящиками, на каждом наклеена этикетка, в них болты и пружины, ключи и струны, кусочки пробки и фетра. В углу – газовая плитка, закопченная кастрюля, грязная тряпка, сомнительной чистоты раковина, зубная щетка в стакане, тут же чайник, жестяные коробки с чаем и сахаром, баночки с вареньем, колбаса, корнишоны и маринованный красный перец в банках. На полу, на столе, на стульях валяются вперемешку газеты, книги, пластинки и партитуры. А дальний угол комнаты занавешен прибитым гвоздями к потолку большим красным шерстяным покрывалом…

Глаза Саффи бегают, бегают и вдруг останавливаются на циферблате настенных часов – о ужас! Восемнадцать тридцать?! Часы, наверно, стоят… Но нет, секундная стрелка движется, и Саффи отчетливо слышит тиканье. Восемнадцать тридцать! Но ведь Рафаэлю на концерт в шесть – как же так? Она борется с охватывающей паникой, не верит, что четыре часа могли вот так незаметно пробежать, смотрит на свои часики.