Нэнси Хьюстон - Печать ангела

Такое облегчение – она едва не падает. Тринадцать тридцать. У нее еще много, очень много времени.

Саффи поднимает глаза, однако не на коляску, где спит ее сын, а на верстак, за которым венгр, низко склонив голову, занимается своим делом и насвистывает. И тут взгляд ее останавливается надолго.

Действительно, не все ли равно, который час?

Этот мужчина, пожалуй, на несколько лет постарше Рафаэля. Волосы у него длиннее, светлые, чуть рыжеватые, с сединой на висках, лицо изборождено морщинами. Когда он улыбается, от уголков глаз разбегаются лучики и озаряют все лицо. На нем продранный на локтях свитер, широкие холщовые брюки, синий передник. Почерневшие от масла пальцы, большие, широкие и в то же время удивительно изящные, колдуют над позолоченным корпусом басовой флейты Рафаэля.

Эмиль дышит, Чарли Паркер играет сквозь треск, стенные часы по-прежнему тикают, насмешливо и упрямо морочат голову, уверяя, что сейчас восемнадцать тридцать две, или шесть тридцать две, поди знай, так или иначе, они напоминают: время идет, время идет, не зевайте!

Саффи двадцать один год, и за эти две минуты она стала другой. Чудесное знание вошло в нее: она знает, что может любить и быть любимой. Любить этого человека и быть любимой им. Этот ералаш вокруг нее – его жизнь… она будто вошла не в комнату, а в кожу этого мужчины. Ее мысли в таком же беспорядке. От желания пересохло во рту, все тело напряглось. Взгляд ее зеленых глаз, точно луч, шарит по лицу и телу мастера. Она молчит. Она смотрит на Андраша, и – да, загадка природы, никакая наука еще не дала приемлемого объяснения этому феномену – Андраш, сидящий вполоборота, с опущенными глазами, чувствует на себе ее взгляд.

Все в нем задает вопрос: как? правда? серьезно? И все дает один недвусмысленный ответ: да.

Его умелые пальцы, умные пальцы, пальцы, которые знают музыкальные инструменты, видят их насквозь, как гастроэнтеролог видит желудок больного, эти широкие, но ловкие пальцы… мешкают.

Они медлят.

Саффи заметила это. Ее зеленый луч стал еще острее, еще пронзительнее. Теперь она вся – взгляд, устремленный на этого мужчину с почерневшими пальцами, в широких холщовых брюках, с сединой на висках. И, парализованные силой этого зеленого взгляда, пальцы, ладони, руки Андраша замирают. Он сидит не шевелясь. Он-то, в отличие от Саффи, не забыл о ребенке, спящем здесь же, рядом. Он знает, что, если поднимет глаза и молча посмотрит на эту женщину, эту немку, – все, пропал.

Он поднимает глаза.

Взгляд Саффи шаровой молнией врывается в его зрачки и стремительно падает в низ живота. Его обдает огнем. Он смотрит на нее, на эту мадам Лепаж, о которой ничего не знает, даже ее имени. И его устремленные на нее глаза ни о чем не спрашивают.

Ни он, ни она не отводят глаз. Слишком долго, чтобы потом можно было сделать вид, будто ничего не произошло. Впрочем, они этого и не хотят. Они хотят только одного – друг друга, хотят стать единым целым. Саффи стоит; Андраш поднимается, снимает передник, делает два шага, которые разделяют их, и берет ее руку – да-да, именно так – не сцепляет свою ладонь с ее ладонью, а берет руку Саффи, сжав ее, точно вещь. Он ведет Саффи за собой к стеклянной двери, переворачивает табличку (на обороте от руки нацарапано: “Скоро вернусь”) и запирает дверь на ключ изнутри. (О, этот звук, Саффи! Скрежет ключа Андраша в замке стеклянной двери! Слышала ты когда-нибудь музыку прекраснее?) После этого он увлекает ее в дальний угол. Саффи идет, не чуя под собой ног. От любви, как от ядерной реакции, голубеет воздух вокруг ее тела.

По-прежнему крепко держа ее руку, Андраш отодвигает красное покрывало.

Здесь мастер спит. Его ложе – ветхий диван-развалюха – не убрано и в полумраке выглядит уютным. Рядом с диваном – старенький проигрыватель, пачка “Голуаз” без фильтра и пепельница. На спинке стула – две или три рубашки. В стену вбиты два гвоздя, на них висит поношенный габардиновый плащ. На полках – снова кипы пластинок, книг, газет и партитур. Все это его, Андраша. Под ногами лоскутный коврик, такие делают в Северной Африке.

Они стоят лицом к лицу. Андраш выпустил руку Саффи. Левой рукой, еще черными от работы пальцами он касается ее шеи. Бесцеремонно защемляет большой кусок кожи.

И тут Саффи ведет себя самым неожиданным образом. Она проявляет инициативу. Высвободившись из сильных пальцев, она кладет ладони на его бока – полные, литые, налитые, шире, чем у Рафаэля, – и соскальзывает вниз. Ее руки спускаются по его бедрам, по ногам, вот она уже на коленях, перед ним, еще плененным брюками, и она прижимается к нему лицом, носом, щекой, веком, глазницей, прижимается все крепче, лижет брюки в этом месте, упирается языком в сухую, шершавую ткань… Андраш, не закрывая глаз, опускает ладони на голову этой незнакомки, этой иностранки с зелеными – закрытыми – глазами, и Саффи, подброшенная мощной волной, откидывается на пол, впервые в жизни испытав наслаждение.