Матиас Мальзьё - Механика сердца

Приникнув щекой к застекленному окошку, я смотрю на Эдинбург, разъеденный туманом.

Озера тянутся от холма к холму, наглядно отмеривая путь, ведущий меня в неведомые дали. Артур храпит вовсю — точь-в-точь паровоз на полном ходу, — Анна и Луна клюют носами одновременно, как сиамские близнецы. В ночной тиши явственно слышно тиканье моих ходиков. И я вдруг осознаю, что весь этот уютный, привычный мирок скоро останется здесь без меня.

На рассвете меня будит «Oh When the Saints». Никогда я еще не слышал, чтобы это пели так заунывно. Фиакр стоит.

— Все, приехали! — говорит Анна.

Луна ставит мне на колени старенькую птичью клетку.

— Это почтовый голубь, один клиент-романтик подарил мне его несколько лет назад. Он прекрасно обучен. Пиши нам, сообщай о себе. А письма сворачивай в трубочку вокруг его левой лапки, и он нам их доставит. Так мы сможем узнавать друг о друге: он разыщет тебя, где бы ты ни был, даже в Андалузии, в краю, где женщины смотрят прямо в глаза! — И добавляет, горячо меня обнимая: — Удачи тебе, pequeñito! [7] Малыш (исп.).

Джек!

Это очень тяжелое письмо, такое тяжелое, что даже не знаю, сможет ли голубь подняться в воздух с этими новостями.

Нынче утром мы с Анной и Луной поднялись на холм и увидели, что дверь дома приоткрыта, а внутри никого нет. Мастерская была разгромлена вчистую, будто смерч прошелся, все ящики Мадлен выдвинуты и пусты, даже ее кот и тот куда-то запропал.

Мы отправились на поиски Мадлен. И в конце концов нашли ее — в тюрьме Святого Калфорда. Нам разрешили свидание, правда всего на несколько минут, и она рассказала нам, что полицейские арестовали ее почти сразу после нашего отъезда, но добавила, что волноваться не стоит: ее сажают за решетку не впервые, все уладится.

Как бы мне хотелось написать, что ее освободили, как приятно было бы рассказать, что она по-прежнему одной рукой кормит кого-то, другой — чинит кого-то и что скучает по тебе, но чувствует себя хорошо. Увы, вчера вечером Мадлен уехала. Она отправилась в путешествие, которое сама же задумала, но из которого никогда уже не сможет вернуться.

Тело свое она оставила в тюрьме, зато ее сердце вышло на волю. Даже в самой тяжкой печали не забывай, что ты подарил ей радость настоящего материнства. А это было самой заветной мечтой ее жизни.

Ну вот, а теперь будем ждать голубя с новостями от тебя. И пускай эта чертова птица прилетает поскорей! Нам невыносимо думать, что ты еще считаешь Мадлен живой. Постараюсь не перечитывать это письмо, иначе у меня никогда не хватит мужества отправить его тебе.

Анна, Луна и я, мы все желаем тебе стойко перенести это новое испытание.

Помни, что мы тебя очень любим.

Артур.

P.S. И никогда не забывай «Oh When the Saints»!

Стоит мне запаниковать, как механика моего сердца дает жестокий сбой — я чувствую себя паровозом, чьи колеса готовы сорваться с рельсов на крутом повороте.

Сейчас я мчусь по рельсам собственного сердца. Чего же я боюсь? Боюсь тебя… Нет, не так: себя без тебя. Пар — зримое воплощение моего механического страха — стелется по путям. О, Мадлен, как уютно мне было подле тебя! Я еще храню тепло нашего последнего объятия, но холод уже завладевает мной, словно мне так никогда и не довелось встретить тебя в тот самый холодный на свете день.

Поезд дергается с пронзительным скрежетом. Ах, как я мечтаю повернуть время вспять, взойти на холм твоей любви, доверить мое хилое неисправное сердчишко твоим нежным рукам! Сбивчивый перестук колес ввергает и меня в какую-то тряску: позже я научусь не поддаваться ей, но сейчас у меня в сердце полная мешанина. О, Мадлен, я еще не успел сказать «прости» лондонским теням, а уже выпил до капли все твои слезы! О, Мадлен, клянусь тебе, что на первой же остановке схожу к часовщику. Вот увидишь, я вернусь к тебе целым и невредимым, ну, или чуточку неисправным — только для того, чтобы ты опять могла оттачивать на мне свое мастерство.

Чем дальше мы едем, тем больше меня пугает этот поезд; его пыхтящее, бухающее сердце кажется мне таким же разболтанным, как мое собственное. Наверное, он безнадежно влюблен в паровую машину, которая увлекает его вдаль, как и меня самого. А может, его, как и меня, гложет печаль по тому, что он оставил позади.

Я чувствую себя безнадежно одиноким в своем вагоне. От слез Мадлен в голове у меня словно вертится какая-то мельница. Если я срочно не поговорю с кем-нибудь, меня попросту вывернет наизнанку. И тут я замечаю долговязого субъекта, который что-то пишет, привалившись к окну. Издали он смутно напоминает Артура, но стоит мне подойти ближе, как сходство исчезает. Если не считать теней, которые отбрасывает его фигура, вокруг пусто. Измученный одиночеством, я бросаюсь к нему: