Игорь Шнайдерман - Жиденок

…Открытый худсовет заседал в танцевальном классе. Когда начальник открыл рот для оглашения печального приговора, непредсказуемый рядовой Омельченко вдруг вскочил и, притоптывая ногами по скрипучему полу, радостно закричал:

— Я не понимаю, как тут можно танцевать!?

Валентин Фёдорович запнулся, а балетмейстер Гриша Шеремет отчаянно замахал руками и срывающимся картавым голосом запротестовал:

— Не-ет! Даже не мечтай! В балетной ггуппе и так пегебог!

Омеля, не обращая внимания на Гришу и продолжая выбивать неуклюжую чечётку, вдохновенно объяснял:

— Я ж, ёлы-палы, плотник! Паркетчик я! Я ж вам могу так полы постелить, что вы сразу станете народными артистами!

Не знаю, какой из аргументов убедил начальство, но свистуна-паркетчика оставили в Ансамбле стелить полы. Он переложил паркет во всех классах.

В редкие моменты, когда никого не было рядом, Омеля позволял себе немного посвистеть. А один раз в приоткрытую дверь я увидел, как у него, насвистывающего какую-то песенку, из косых осоловевших глаз капали слёзы умиления.

Он был счастлив.

— Ну, совсем как дитё!

То ли упрёк, то ли похвала

Слово «мутация» в Большом Энциклопедическом Словаре трактуется как «резкое понижение голоса подростков вследствие роста гортани». Эта пресловутая мутация на корню зарубила мою певческую карьеру, когда я солировал в детском хоре «Жаворонок» Дворца Культуры работников связи. Кроме меня, все остальные хористы в этом «Жаворонке» были девочками. Ровно год я купался в море косичек и ленточек, пока не подкралась мутация и не превратила мой звонкий дискант в баритон.

Партию которого я и исполнял в Ансамбле песни и пляски Советской Армии.

У моего наставника — премьера баритонов Олега Зябликова — была лужёная глотка. Песни он не пел, а орал. Если бы при этом у него был ещё и музыкальный слух, он вполне мог бы работать муэдзином в какой-нибудь мечети. Его агрессивный вокал пребывал в ужасающем противоречии с его натурой. Он ходил, как полуторагодовалый ребёнок, и казалось, что он вот-вот упадёт. Когда он пел, раскачиваясь взад-вперёд с безумной амплитудой, казалось, что вот-вот упадёт микрофонная стойка. Он выступал в гигантских размеров фуражке, которую зачем-то натягивал на уши и на брови. На носу он носил очки с немыслимым количеством диоптрий, а подвёрнутую вверх губу прикрывал тараканьими усиками.

У нас с Зябликовым был очень своеобразный творческий тандем: во время концертов я обычно стоял чуть сзади и пел баритоновую партию прямо ему в ухо. А он уж её как бы озвучивал.

Настоящим мучением были для близорукого премьера репетиции. Ноты он видел плохо, а поворачивать к нему голову во время распевок начальник Ансамбля не позволял. Зябликов фальшивил, злился на весь мир, заворачивал ладошками ушки, чтобы лучше себя слышать, но пел всё что угодно, кроме того, что было написано в партитуре.

С полной ответственностью могу сказать, что самой нелюбимой фразой из всех песен, которые он когда-либо пел, была фраза: «Впереди у жизни только даль». Именно на ней он споткнулся, именно с неё он упал, и именно из-за неё получил кличку «мутант».

Мы разучивали страшно популярную в то время песню «Соловьиная роща». Хору в ней фактически нечего было делать. В финале каждого припева мы оптимистично докладывали зрителям, что «впереди у жизни только даль», а рыжий солист Володя Емцев обещал им «полную надежд людских дорогу». И всё.

Эти гениальные в своей дальновидности слова баритонам надлежало петь вполголоса, мягким стаккато съезжая по полутонам и плавно микшируя последнюю нотку секунды три — четыре.

Что означает «смикшировать», Зябликову объяснили; как можно петь вполголоса, он только догадывался; что такое «полутон», он не знал вообще.

Сначала этот музыкальный фрагмент, как и положено, несколько раз проиграл хормейстер Поляничко. Затем его по очереди пропели для премьера все баритоны. Наконец, по-дружески приобняв Зябликова за плечи, ещё несколько раз спел его Володя Емцев. После каждого раза Зябликов старательно пропевал некую мелодию, которая к партии баритонов не имела никакого отношения.

В хоровом классе запахло матом, и Поляничко, во избежание неизбежного, отправил всех, кроме премьера-баритона, на перерыв.

Индивидуальный мастер-класс затянулся на час. Во всё это время из-за обитой дерматином двери раздавался один-единственный жизнеутверждающий девиз:

«Впереди у жизни только даль!»