Анхелес Мастретта - Любовный недуг

Направляясь к границе, Эмилия побывала проездом в Сан-Антонио и там узнала от Гарднера название деревни, откуда Даниэль прислал свою последнюю статью. Конечно, Гарднер уже два месяца ничего не знал о его передвижениях, но утешил ее, напомнив, что тот и раньше надолго исчезал.

– Он кот, – сказал Гарднер, увидев, как она плачет над телеграммой, в которой Милагрос сообщала о его гибели и просила его разыскать. – У него от рождения семь жизней, а потерял он от силы одну, – сказал он в начале ужина. Потом он выпил девять порций виски без содовой. Когда дошли до десерта, он плакал горше Эмилии.

– Послушай, будь посдержанней, ведь это я – вдова, – сказала Эмилия, прорезав улыбкой-радугой грозу своих слез.

Она провела ночь в неубранной холостяцкой комнате, которую Говард предложил ей с такой гордостью, будто это королевский дворец, а утром после завтрака, который она впервые за много дней ела с аппетитом, она отправилась к границе на поиски шести жизней, оставшихся у Даниэля. Ее разговоры с Говардом вселили в нее такую надежду, что во время поездки она несколько раз успокаивала себя, вспоминая склонность ее тетушки Милагрос все преувеличивать. Но когда пограничник закрыл ее паспорт и открыл ей въезд в страну в поисках того, что она там забыла, она снова с головой погрузилась в отчаянье. Куда направлялась она с глупой надеждой отыскать Даниэля? Она въезжала в страну, а не в гостиную своего дома, в страну, граница которой с Соединенными Штатами была огромной, ее нельзя было охватить взглядом никогда в жизни. Откуда взяла ее тетушка Милагрос, что она может обнаружить Даниэля где-нибудь на севере Мексики? Словно север Мексики может поместиться у нее на ладони, словно север Мексики – это парк, а не черное сухое пространство, по которому она безуспешно передвигалась уже несколько дней.

Был вторник, когда Эмилия вошла в эту молчаливую и дикую деревню. Как обычно, она стала искать улицы, названные в честь героев, с аккуратными тротуарами из темного камня, но нашла только сухой воздух и приземистые домики, к которым не знала как подступиться. Не знала, у кого и о чем спрашивать и какого черта она вообще делает здесь, если только не скитается, как бродячая собака.

Она увидела свое отражение в застекленном окне лавочки, торгующей гвоздями и инструментами. На нее смотрела тощая растрепанная женщина, с синяками под глазами, с грузом из четырех чемоданов и одной сплошной неуверенности и с таким выражением на лице, будто она сама себя не узнает. И ей не пришло в голову ничего лучшего, чем сесть и снова заплакать. Именно из этой деревни Даниэль отправил последнее сообщение в Сан-Ан-тонио, но это не значило, что он здесь. Зная его стремительность, его неспособность сидеть на месте, его желание увидеть все сразу, Эмилия подумала, что если он что-то и отправил отсюда, то это было мимолетом, в погоне за бог знает каким повстанцем, какой сенсацией, какой иллюзией, какой славой, какой растратой. Она спросила себя, в каком из двух враждующих лагерей может быть Даниэль, и сама себе ответила без тени сомнения – в том, что терпит поражение. А кто окажется проигравшим в этом конфликте, охватившем всю страну? Какая разница, подумала Эмилия, вытирая глаза платком, на котором Хосефа выпила ее имя маленькими четкими буковками. Почему она не пошла в свою мать? Почему Даниэль не такой надежный и щедрый человек, как ее отец? Почему ей досталась такая странная судьба, такая странная любовь? Когда вокруг столько мужчин, когда есть Савальса с его обещанием покоя и даже аптекарь Хоган с его старческим обожанием, который не видел в ней никаких недостатков. Почему она не могла устоять против силы, толкавшей ее к человеку, который, может, уже погиб? Даниэль – с вечным вопросом в глазах, прядью, упавшей на лоб, головой, полной неожиданных идей. Даниэль, который мог трогать ее там, где больше не смел никто, который входил в нее, словно это была его собственность, который звал ее, когда хотел, и исчезал, когда ему надоедало смотреть на нее. Даниэль, заставлявший ее сердце биться в самом низу живота, умолявший и проклинавший ее. Даниэль, чье тело, может быть, гниет сейчас где-нибудь в горах. Даниэль, не написавший ей за два года ни одной буквы. И если она в душе мечтала о его смерти, почему она сразу побежала искать его, когда кто-то предположил, что ее беспочвенная фантазия стала реальностью?

Она плакала, уткнувшись лицом в колени, под палящим солнцем пустыни, которому в эти часы никто не отваживался бросить вызов, пока не стала терять сознание, и тогда инстинкт заставил ее перейти в тень. Вечером она снова пошла по пригнувшейся к земле полупустой деревне. Но ни одной улицы, ни одного голоса, ни лоскута брюк цвета кофе, в которых он ушел тогда, ни куска кожи от его портфеля, ни его соломенной шляпы, ни его фляги не нашла она на земле, все это было только в ее воображении. Стемнело так сильно и так черно, что Эмилии стало страшно, как не было уже давно, с тех пор, когда она отправилась бродить по свету со своим гордым одиночеством за плечами. Она почувствовала голод, такой, что съела бы прямо со шкурой целого быка, которых в Пуэбле готовили в разноцветных соусах и которых она еще не привыкла видеть зажаренными вместе со шкурой и кровью, разлетающейся искрами, когда их снарядом рвало на куски. Ока остановилась напротив того места, где пахло именно таким быком, жарящимся на углях, и толкнула дверь туннеля, должно быть входа в маленькую гостиницу, открытую для публики, хотя и без вывески, не искавшей клиентов, кроме тех, что слишком громко разговаривали внутри. Она поискала свободный столик, чтобы разложить вокруг свой багаж, свое тело, свои запавшие глаза, свою усталость, тут же уселась и огляделась, подойдет ли кто-нибудь, чтобы принять заказ.