Гауте Хейволл - Язык огня

Он был в пути, длинное путешествие началось. Он нарушил обещание и открыл конверт, едва автобус проехал магазин Каддеберга. В конверте лежало пятьсот крон и записка: «Подумать только, наш мальчик отправляется в большой мир. Не забывай маму и папу».

Сижу и пишу по несколько часов каждый день. Осень наползает с юго-запада. Небеса разверзлись, и дождь поливает озеро Ливанне. После ночи с пронизывающим ветром облетела листва. А потом снова наступают долгие, тихие дни. Холодает. Однажды утром трава покрывается инеем. Вода, как текучее стекло, отражает небо. В такие дни мое писательство приостанавливается. Я встаю, подхожу к окну, дотрагиваюсь до стекла рукой, прижимаюсь к нему лицом. Птиц совсем не видно.

Через некоторое время после визита к Альфреду я позвонил Карин. Я был знаком с ней всю жизнь. Она работала в библиотеке. К ней я ходил за книжками, она сидела за стойкой и ставила печати сначала на последней странице книги, а потом на коричневой карточке, которую оставляла у себя и засовывала в картотеку. Вот и все. Два штампа, и я мог забирать книги домой. Библиотека открылась в новом здании, когда мне исполнилось четыре. Я даже помню помещение на втором этаже поселковой администрации, куда мы ходили вместе с папой. Но с 1982 года библиотека находится в новом здании посреди Лаувсланнсмуэна, прямо на перекрестке, где дороги расходятся в четыре стороны: одна на Динестёль, вторая на север, к церкви, третья на Браннсволл и Килен, а последняя, большая, — на запад, вверх, мимо дома в Клевеланне. Я ездил в библиотеку по вечерам на велосипеде и возвращался домой с книжками, ледяными от холода. Когда с северо-востока поднимался ветер, дверь библиотеки распахивалась. Ветер не давал двери закрыться, это часто случалось, когда я бродил один между полок. Помню тот особенный звук ветра, врывающийся через приоткрытую дверь, вой и стон, их я никогда не забуду. Теперь, когда дует ветер, я думаю о книгах.

Карин — это дочка Терезы, той самой, в которой было так много музыки, которая играла на старой фисгармонии в церкви и выступала на рождественском концерте вместе с Бьярне Слёгедалем в сочельник 1945 года, когда ему было всего восемнадцать. Я нашел программки на школьном чердаке в Лаувсланнсмуэне и очень удивился тому, что удалось этим двоим. Печки отчаянно топились, когда они играли «Рождество» Венцесласа, «Вечернюю песнь» Шумана и, наконец, «Аве Мария» Шарля Гуно, после чего все хорошенько закутались и вышли на морозную улицу.

Но к делу.

Тереза была ближайшей соседкой Альмы и Ингеманна. Она почти принадлежала к магическому кругу. Их разделяла только дорога и речка, бежавшая через поля. Тереза, к слову, вошла и в мою жизнь. Я целую зиму брал у нее уроки фортепиано. Тогда, наверно, ей было уже около восьмидесяти. Она стояла за моей спиной и следила за моими пальцами, я помню ее ровное дыхание где-то сверху и сзади. Легкое покашливание и беспокойство в теле, если я ошибался. Она давала уроки детям и взрослым со всего поселка, всем, кто хотел освоить инструмент. И этим она занималась всю жизнь. Я сидел на высокой табуретке в уютной, теплой гостиной, а она стояла сзади и следила за каждым моим движением. С ледяными пальцами я приходил к ней по средам и играл одну и ту же партию из «Милостью». Она отрабатывала вещь, пока та не получится пристойно. Не помню ни одной другой пьесы, зато все еще сносно могу исполнить «Милостью». Не знаю, был ли я хорошим учеником, но хотя бы делал то, что мне говорили. Я всегда делал что говорят. Помню, она твердила, что мне надо расслабить пальцы, что пальцы должны отдыхать на клавишах и бегать сами по себе. И я делал как мне говорили, давал пальцам отдохнуть на клавишах и старался, чтобы они бегали сами по себе.

Я встретил Карин в пятницу поздним сентябрьским днем и, сидя в ее гостиной, видел прямо перед собой дом, где жили Альма, Даг и Ингеманн. Его с тех пор покрасили в коричневый цвет, хотя все мое детство он был белым. В остальном мало что изменилось, мастерская была на месте, а на горке между деревьев я заметил гараж, в котором все еще стояла пожарная машина.

Мы сидели и болтали о том о сем, пока не заговорили о пожарах.

Оказалось, Тереза получила два письма из тюрьмы. Кроме того, она вела дневник. Все это Карин нашла в ящике после смерти Терезы. Она протянула мне письма, и я прочитал их с тем же смешанным чувством, что и письмо Альфреду. Из первого письма я понял, что она подарила ему гитару. Впрочем, было непонятно, послала ли она ее почтой или добралась до здания суда в Кристиансанне и передала лично. В любом случае, он писал и благодарил ее за уроки фортепиано в детстве и рассказывал, что уже научился играть на гитаре и что музыка становится для него все важнее.